В конкурсе Московского кинофестиваля фильм Андрея Прошкина «Орда» — о хождении митрополита Алексия в ордынскую столицу Сарай, тщетности надежд на спланированное чудо и драме личного выбора. Картина стала замыкающей частью своеобразной трилогии сценариста Юрия Арабова, посвященной русской идее.
Орда на оба ваши дома
К хану Тинибеку ( Андрей Панин) на карачках ползут латинские послы-монахи — поинтересоваться его военными планами. У хана Тинибека празднества: мясо хватают жадно руками, музыкантов слушают искусных, со свечей пламя саблей сбивают. Обиженный отказом гостей угоститься из рук его мясом хан Тинибек вспоминает, как брат его любимый Джанибек ( Иннокентий Дакаяров ) откусил кусок от живого барана. Минуту спустя удачно пошутившему хану Тинибеку любимый брат Джанибек накинет на шею нитку бус и удавит. «Хрящиком подавился», — отчитается перед матерью Тайдулой ( Роза Хайруллина ) младший сын перед тем, как просить благословения на ханство. Когда же мать ослепнет, перепробует всех колдунов, от местных до индийских, и пошлет гонцов к московскому князю Ивану ( Виталий Хаев ) с ультиматумом: либо митрополит Алексий ( Максим Суханов ) приезжает в Орду и совершает чудо исцеления, либо Джанибек сжигает Москву. Тема чуда и испытаний как вероятной основы русской идеи занимает сценариста Юрия Арабова давно. Может быть, даже всегда занимала, но в последнее время как-то совсем главной стала. Сначала Кирилл Серебренников снял «Юрьев день» про то, как оперная певица теряет сына где-то среди снегов и церквей в Юрьеве-Польском и в ожидании его возвращения посреди провинциальных русских ужасов обретает себя в вере. Затем Александр Прошкин снял «Чудо» про то, как на фоне подступающей хрущевской «оттепели» советская девушка застыла в танце с иконой в руках. Теперь вот и сын Александра Прошкина Андрей поставил арабовскую историю — в «Орде» от Алексия ждут чуда на заказ, а он единственный понимает, что чудеса не дело рук человеческих и логика их не так проста. Впрочем святителю ничего не остается, кроме как уповать на то, что Бог не оставит не столько его, сколько Москву и тех, кто в его заступничестве нуждается. Бог, конечно, оказывается не так прост, и Алексию предстоят и искушение, и страстной путь, и искупление собственных и чужих грехов. Чужих, потому что Москва православная в лицах князя и юного помощника митрополита Федьки ( Александр Яценко ) не ближе к Богу, чем исламизированная Орда. И там, и там люди живут в язычестве. Князь в полушутку говорит, что если Бог не поможет, то о помощи придется просить Перуна. Федька в тяжелую минуту на чужой земле мешает в одно заклинание о спасении православную молитву и «Алла-ху акбар». Хан в попытках исцелить мать обращается к магии — ее носителем он считает в том числе и московского митрополита, которого в глаза и за глаза называет «колдуном». Поддавшись в какой-то момент давлению всеобщих ожиданий, Алексий почти языческим образом пытается воспроизвести рецептуру чуда из Священного писания — разумеется, тщетно. Прошкин-младший качественно экранизирует, а артисты хорошо играют историю про столкновение миров, неисповедимость путей и личный выбор. А с фактурой работает так, что хочется об истории и вовсе забыть, потому что и про столкновение миров, и про неисповедимость путей бывает сложнее и интереснее. И уж тем более про личный выбор. Зато не придраться к воссозданию облика и жизни Сарая, столицы Орды, которую позднее Тамерлан сравнял с землей так, что до сих пор ученые толком не поймут, ни где именно город стоял, ни каким был. Город здесь — это не просто декорации. Он высится над рекой библейским Вавилоном, обреченным на погибель, и растлевает кочевников в недрах дворцов забавами диковинными. Недаром суровая Тайдула сама живет посреди степи, в шатре, и пытается напомнить сыну о том, что предок их Чингисхан городов не строил. Но то судьба старого мира, а новый толком еще не сформировался. И только ханский гонец Тимер ( Федот Львов ) понимает, отчего русский старик пускается путем страданий, когда тому кажется, что Бог отвернулся от него. А близость того или иного героя к постижению божественного промысла определяется по ответу «не знаю» на вопрос о том, в чем он состоит. Увы, торжествующая в картине логика искупляющего страдания пусть и устроена несколько сложнее, чем языческая логика обмена услуг на дары, но также остается слишком человеческой.