В конкурсе Каннского кинофестиваля показали картину российского режиссера Сергея Лозницы «В тумане» — мрачную и точно рассчитанную экранизацию повести Василя Быкова.
Дальше в лес
Одним из самых впечатляющих эпизодов фильма «Счастье мое», предыдущей картины Сергея Лозницы , русского претендента на «Золотую пальмовую ветвь», была панорама рыночной площади провинциального городка — череда безразличных, непроницаемых лиц, человеческое море, в котором утонет любой индивидуум. Новая картина режиссера «В тумане», экранизация одноименной повести Василя Быкова , на рыночной площади начинается. Первые годы Великой Отечественной, белорусское село, площадь полупуста, никто ничем не торгует, все смотрят в центр или, наоборот, отводят глаза. Там происходит показательная казнь диверсантов. Немецкие власти на хорошем русском языке сообщают из громкоговорителя какие-то вести о восстановлении белорусской экономики (неуловимо похоже на речь А. Г. Лукашенко). Камера движется плавно, не останавливаясь, не прерываясь на монтажные склейки, и замирает напротив повозки с коровьими костями в ту секунду, когда свершается экзекуция. Следует начальный титр: «В тумане». От сравнений с другой экранизацией прозы Быкова, «Восхождением» Ларисы Шепитько , не уйти. Та история, основанная на повести «Сотников», тоже про двух партизан, про предательство, про моральный выбор. Камерная драма о большой трагедии. Но Лозница подхватывает там, где Шепитько остановилась: момент казни — лишь завязка его картины. Если в «Восхождении» герои шли из леса в деревню, к людям, то тут все ровным счетом наоборот: от населенных пунктов, занятых немцами, двое центральных персонажей «В тумане», Буров и Войтик, двигаются через лес обратно, в партизанский отряд. До него, как догадается любой, кто читал Быкова, им дойти не суждено. Третий в компании — железнодорожный обходчик Сущеня, предатель. Собственно, цель экспедиции партизан — его казнь, ответ на убийство троих товарищей, которых он сдал немецким властям: их повесили, а его выпустили, тут и расследовать нечего. Сущеня повинуется беспрекословно, почти безмолвно. Только он один твердо знает, что ни в чем не виноват. Но ни его соседи, ни даже жена не верят в это; тем более не поверят два суровых мужика с винтовками. «В тумане» — история о невиновном, точно так же как «Восхождение» было историей о виноватом. И если в фильме Шепитько святой Сотников всходил на виселицу, то у Лозницы (и у Быкова: экранизация досконально следует тексту) святой Сущеня в наказание получает жизнь. Каннский зал встретил картину сдержанными, но отнюдь не короткими аплодисментами. Возмущались в основном россияне: дескать, автор обещал, что сделает нечто противоположное всей советской и постсоветской традиции военного кино, а сам снял обычную драму на заданную тему, да еще и с литературистыми диалогами. В самом деле, быковский язык сегодня звучит и архаично, и условно, но как раз это отделяет «В тумане» от многих фильмов-предшественников. Перед нами почти театральная пьеса о трех персонажах — в поисках автора или в ожидании Годо. У каждого своя цель не только в жизни, но и в этой конкретной ситуации: бессюжетность монотонного похода троих обессиленных и заблудившихся людей через лес компенсируется подробными флешбэками. Буров (Влад Абашин) сам взорвал грузовик, реквизированный немцами, и сбежал к партизанам: он ищет справедливости, но не уверен в путях ее достижения. Как формулирует его мать, «дураком ты был, дураком и остался». Войтик ( Сергей Колесов ), напротив, не столь принципиален, хотя не лишен житейской смекалки: мы видим, как ему удается сбежать от полицаев, сдав им с потрохами своих поставщиков-доброхотов. С Сущеней все проще. Он действительно никого не выдавал, хотя и в диверсии не участвовал. Он не виноват ни перед кем. Фильмы русских режиссеров часто выпадают из общей фестивальной конъюнктуры, стоят особняком. Однако в эклектичном Канне-2012 «В тумане» имеет двойника – новую картину датчанина Томаса Винтерберга «Охота», часть действия которой тоже происходит в лесу, где звучат выстрелы. Главная параллель, впрочем, не в этом: «Охота» тоже фильм о невиновном, в чьей вине уверены все окружающие, включая самых близких. Симпатичного сотрудника детсада несправедливо подозревают в развращении малолетних. Обескураженный абсурдностью обвинения, он толком не пытается защищаться — и оказывается парией, отщепенцем, которого не может реабилитировать никакой вердикт суда. Даже цивилизованные современные европейцы рады отбросить политкорректность и включиться в коллективную охоту на ведьм. Что уж говорить об изнуренных голодом и войной белорусах. Хотя ведь речь, честно говоря, не о них, а о нас. «В тумане» — пугающе современное кино, при всей приглушенности красок и тщательности исторического антуража. Интеллектуал Лозница из числа тех, кто постоянно проверяет гармонию (а чаще дисгармонию) алгеброй, за что регулярно получает упреки. «В тумане» тоже математически рассчитанное кино. Но самое важное в этой формуле остается иррациональным, непостижимым. Зачем оставаться верным себе и упрямо отказываться от компромисса со злом, если за это не получишь даже посмертной награды, если знать об отказе будешь лишь ты сам? Углубляясь в лес, все дальше от человеческих законов и установлений, двое с винтовками не могут дать ответа, а потому и поверить. Уж слишком простой кажется разгадка этого ребуса: дюжий бородатый парень с прозрачным взглядом и косноязычной речью, чей моральный кодекс сформулирован односложным «не могу». Последний рубеж сопротивления злу Лозница обозначает предельно четко — внутренняя ответственность перед собой, а не Богом, государством или социумом. Молодой белорусский артист Владимир Свирский , выпускник мастерской Евгения Каменьковича и Дмитрия Крымова в ГИТИСе, в роли Сущени демонстрирует нарочитую двумерность: это идеальный и именно потому недостоверный для окружающих человек, для которого не существует внутренних противоречий. Отсюда его впечатляющая сила, зеркально отображающая силу духа: в какой-то момент он буквально несет на себе своих палачей. Прекрасные актеры заняты в ролях эпизодических, едва заметных, и если перформанс Влада Иванова в фуражке и мундире офицера SD или Юлии Пересильд в качестве жены Сущени еще заслуживают серьезного разбора, то явление Надежды Маркиной (мать Бурова) или Михаила Евланова с Борисом Каморзиным (пара полицаев) – уже своеобразные знаки, кивки в сторону, а не полноценные работы. Но традиционной психологической игры тут и не требуется: место инженерии человеческих душ занимает этика – которая, по Лознице, и есть высшая математика. Cледующую картину Сергей Лозница собирается снимать про Бабий Яр.