Автор нашумевшего «Тангейзера» Тимофей Кулябин после чеховских «Трех сестер» поставил «Иванова» в Театре Наций — то есть на сцене, где эта пьеса была сыграна впервые. Главные роли исполнили Евгений Миронов, Чулпан Хаматова, Лиза Боярская.
«Иванов» на остановке
«Иванов» Тимофея Кулябина по ранней пьесе Чехова (впервые она была сыграна в 1887 году именно в этом здании — в тогдашнем Театре Корша — и разделила театралов на два лагеря, за и против драматурга) вышел под занавес 2016 года и был ожидаемым событием. И потому, что у режиссера, несмотря на молодость, есть имя, и потому, что в спектакле занята «звездная» команда во главе с худруком театра Евгением Мироновым и актрисой Чулпан Хаматовой. Кредит доверия и интереса к Кулябину так высок еще и после успеха его «Трех сестер», выпущенных в новосибирском «Красном факеле» и попавших на многие престижные фестивали. Ставя классический текст, режиссер Кулябин занимается актуализацией — как правило, очищая «уставшее» тело пьесы через перенесение ее обстоятельств в принципиально иную среду и обнаруживая реальное течение событий. Проблемный зазор, обнаруживающийся в самой ткани кулябинского «Иванова», располагается именно между методом и стилизацией, между «реализмом» и попыткой подлинности. На сцене — выгородка, поделенная на две части: застекленный балкон среднестатистической городской семьи и кухню, посередине — прихожая. Художник Олег Головко , много работавший с Кулябиным, сделал это пространство обжитым; задаче воспроизводить натуральную жизнь подчинен и режим существования актеров: Иванова (Евгений Миронов) и его дяди Шабельского ( Виктор Вержбицкий ), переругивающихся на балконе, чтоб не слышала жена Сарра, самой Сарры ( Чулпан Хаматова ), из последних хрупких сил хлопочущей на кухне и поправляющейя шапочку на облысевшей от химиотерапии голове. Текст пьесы разведен по локациям: часть эпизодов в одном крыле, часть в другом, зоны тишины поддержаны физическими действиями, распыленными в одновременном течении времени спектакля. Работа драматурга, по образцу немецкого театра выполненная Романом Должанским , убедительна именно что отсутствием насилия к пьесе: вместо способного взбодрить любую меланхолию монтажа здесь — длящееся и длящееся время, принципиальное для убийственного состояния, в котором находится главный герой пьесы. Длинная сцена в квартире Иванова, откуда он в горячечной спешке бежит, оставляя больную (по пьесе — чахоткой, здесь — раком) жену наедине с молодым врачом, сменяется (в буквальном смысле — выходят монтировщики и разбирают декорацию) трэшем в загородном доме Лебедевых. Вечно пьяного и очень интересного отца семейства играет приглашенный из МТЮЗа Игорь Гордин , его жлобскую жену Зинаиду — Наталья Павленкова из Электротеатра «Станиславский», их красавицу-дочь Сашу — актриса петербургского МДТ Елизавета Боярская (для нее это вторая в Москве роль после «Леди Макбет нашего уезда» Камы Гинкаса в МТЮЗе). На «даче» Лебедевых все под дерево, камин, шашлык, выпивка, гости в тапочках, поп-хит «Хочу от тебя сына» и блистательная Ольга Лапшина в эпизодической роли хабалки, поздравляющей именинницу Сашу стихами про поруганную девичью честь. Сплетничают про Иванова и его жену, произносят сакраментальное и веселят зал, словно подтверждая тот факт, что Чехов — комедиограф. Снижая меланхолию до пародии, режиссер сохраняет общий тревожный фон — и онемение пришедшего сюда Иванова фиксирует мизансценической точкой, когда он в одиночестве, спиной к залу, сидит за столом, а за дверями полыхают фейерверки и тупой чужой праздник. Во втором акте, после смерти измученной болезнью, подозрениями и (в том числе антисемитскими) оскорблениями Сарры, на авансцене появляются инсталлированный офис Иванова, курилка и предбанник ЗАГСа: там в затяжном финале главный герой — так и не став мужем Саши, но став виновником последнего скандала этой пьесы, — окончательно устанет жить. Глухие черные ширмы одна за другой закроют выгородку, оставив в проеме сидящего в кресле героя Миронова с безвольно висящей рукой. Методом Кулябина в этом спектакле является не осовременивание через интерпретацию героев и их мотивов (мол, Иванов из среднего бизнеса, а Лебедевы — мелкотравчатые нувориши), но само перенесение обстоятельств пьесы 120-летней давности в настоящие место и время. С такого рода актуализацией текста много работал немец Томас Остермайер — с детальным «застекольем» мещанского быта его «Родни» (мюнхенский «Каммершпиле», 2002) рифмуется обстановка «Иванова» и ситуация безвременья, внутри которой, как рыбы в аквариуме, существуют герои спектакля. Весь фокус тут — в точности воспроизведения и дистанции, которая у Кулябина выражена в пародии на современное мещанство и во внезапных остановках, когда время словно останавливается совсем и мы оказываемся лицом к лицу с вечностью или смертью. Но само реальное время, протяженностью которого всерьез озабочен режиссер, здесь то и дело подрывается театральностью: как нечаянная и в то же время привычная характерность разъедает подлинность «скучной» человеческой жизни. Борьба с «театром» на территории театра была принципиальной для Чехова, важна она и для Тимофея Кулябина, жаждущего выйти из-под власти фейка. В премьерном «Иванове» реальность пока мерцает — было бы чудо, если б спектакль обрел ее, а не накачанный мускул хорошо разработанной театральной игры.