Недовольство Москвы Европейским судом по правам человека объясняется тем, что деятельность этого института слишком невыгодно оттеняет работу нашей судебно-охранительной системы.
Аллергия на Страсбург
Официальная Москва вопреки собственным опасениям отделалась легким испугом и даже на радостях объявила о полной своей победе, хотя Страсбургский суд, который не обнаружил политических мотивов в деле ЮКОСа , признал, что российские налоговые органы при разгроме этой компании нарушили ее права на защиту собственности и на справедливое судебное разбирательство. Таким образом, афера с захватом юкосовских активов при посредничестве таинственной «Байкалфинансгрупп» вроде бы выведена из-под юридического удара, и нынешний владелец этих активов «Роснефть» может пока не беспокоиться. Но остался вопрос о возмещении материального ущерба потерпевшим от этого захвата. А ущерб огромен. Подававшие жалобу в ЕСПЧ иностранные акционеры бывшего ЮКОСа (Ходорковского и Лебедева среди них не было) требуют 98 млрд евро. Однако определение суммы отложено судом на несколько месяцев, и в любом случае взыскать ее будет нелегко. Так или иначе, но решение Европейского суда по правам человека никак не отразилось ни на курсе акций «Роснефти», ни на атмосфере в кругах потенциальных иностранных инвесторов в российскую экономику. Атмосфера там очень неважная, но к вердикту ЕСПЧ это отношения не имеет. Что и понятно. Деловое реноме наших властей находится на такой низкой точке, что ему уже не смог бы повредить даже и безоговорочно суровый вердикт ЕСПЧ, не говоря о том компромиссном, который был вынесен сейчас. И, тем не менее, отношение официальной Москвы к деятельности Европейского суда по правам человека дежурно неприязненное, балансирующее на грани бойкота. По разным поводам недовольство его работой высказывали не только парламентарии и другие работники идеологического фронта, но и глава Конституционного суда Зорькин, и даже президент Медведев. Всего несколько месяцев назад был приторможен, но не снят с повестки скандальный законопроект вице-спикера верхней палаты Александра Торшина , вводящий процедуру отказа от выполнения тех решений Страсбургского суда, которые не понравятся российским властям. Прецедентов подобных отказов в Европе еще не было, и ввести их в практику значит поставить вопрос о выходе России из Совета Европы. Сохраняющаяся угроза принять такой закон и тем самым инициировать грандиозный международный скандал — это вполне прозрачный и, возможно, не лишенный эффективности способ давления на Страсбургский суд. А поводов для давления сейчас хватает и помимо юкосовского дела. В октябре ЕСПЧ объявит решение по искам поляков, чьи родственники были расстреляны в Катыни. И как раз сейчас этот суд обсуждает вопрос о принятии к рассмотрению жалобы Тбилиси на действия Москвы во время августовской войны 2008 года. Обе эти темы, и особенно вторая, очень щекотливы для российской власти, и легко представить копящееся там раздражение, которое находит себе выход в потоке упреков Страсбургскому суду в политической ангажированности и сверхпристальном внимании именно к России. Но если посмотреть на работу ЕСПЧ без свойственного нашему начальству эгоцентризма, то окажется, что наша страна не единственный и даже не главный объект приложения его усилий. Действительно, на начало прошлого года из 119 300 принятых к рассмотрению Страсбургским судом дел на долю России приходилось 33 550 (28,1%). Но за все время работы суда конкретные решения были вынесены только по 862 российским делам (7% от общего числа решений), что заметно меньше, чем по делам турецким или итальянским. Другой вопрос, что если взять весь массив рассмотренных Страсбургским судом жалоб, то нарушения Европейской конвенции о защите прав человека и основных свобод (а только эти вопросы и входят в компетенцию ЕСПЧ) обнаружены им в 83% случаев, а применительно к российским делам они выявлены в 95% случаев. Причем в подавляющем большинстве обращения в ЕСПЧ связаны вовсе не с событиями, имеющими мировой резонанс. Чаще всего это жалобы рядовых россиян, не добившихся правды в российских судах: на пытки в милиции, необоснованные заключения под стражу, преследования за исповедание «нетрадиционных» по официальной классификации религий и т. п. Когда доходит до резонансных дел, российские власти выступают в ЕСПЧ гораздо успешнее, поскольку тщательно готовятся к их рассмотрению, нанимают лучших иностранных адвокатов, производят энергичную общеполитическую артподготовку — короче, обороняются всерьез. Если же рассматриваются куда более многочисленные жалобы простых людей, то интереса и ресурсов их оспаривать просто не хватает и за очередным проигрышем российских властей (он же выигрыш подавших жалобу рядовых россиян) следует обязательный всплеск желчных упреков в адрес ЕСПЧ. Время от времени это сопровождается и фактическим саботажем выплаты определенных судом компенсаций потерпевшим (в этих случаях далеко не огромных) с издевательскими ссылками на исчерпание выделенных для этого бюджетных лимитов. Российская власть, и уж тем более российская правоохранительная система, совершенно не привыкли к тому, чтобы их действия оценивал кто-то со стороны. И уж совсем не склонны извлекать из этих оценок какие-то уроки для себя. Эксперты не раз уже отмечали, что повторяемость решений ЕСПЧ по «пыточным» делам и делам о бесчеловечных условиях содержания в местах заключения свидетельствует вовсе не об ангажированности суда, а о наличии системных проблем в российских охранительных структурах. Проблемы эти общеизвестны и не являются секретом ни для собственных, ни для иностранных граждан. Официальное их признание в ответ на вердикты ЕСПЧ и хотя бы декларативная готовность эти выводы учесть только подняли бы международную репутацию российской власти. Но наша власть хоть и болезненно озабочена своим европейским престижем, но категорически не готова слышать оттуда даже слова о своих несовершенствах. Собственное отражение в европейском зеркале настолько ее раздражает, что удержаться от нападок на осторожный и вовсе не склонный нарываться на конфликты ЕСПЧ она просто не может.