Как пираты совершили музыкальную революцию, почему большая часть воспоминаний о сексуальном насилии может быть фантазией, как будет выглядеть экономика будущего и какие воспоминания оставили о себе 90-е — все это в нашем традиционном обзоре новых и самых интересных книг нон-фикшн от Алексея Цветкова.
Пять новых книг, которые стоит прочитать этой осенью
Исследовательский проект, в котором ключевые фигуры первых постсоветских лет, а также самые простые свидетели осмысляют свой опыт свободы от всех прежних правил. Как мы помним редкий в истории момент, когда прежняя система полностью рассыпалась, а новая еще не возникла и все изобреталось заново? Врачи становились продавцами «Гербалайфа», вчерашние инженеры организовывали модельный бизнес, а мичман легко объявлял себя дизайнером. Куратор Виктор Мизиано вспоминает, как Марат Гельман открыл свою галерею, а первые акционисты на улицах провоцировали публику и власть. Клипмейкер Хлебородов о том, как снимал клипы «Делай как я» и «Бухгалтер», а Елена Ханга про то, как вела на телевидении первое шоу о сексе и училась без запинки выговаривать слово «оргазм». Откуда взялись первые политтехнологи, «делавшие» российские выборы? Чего хотели Партия вкладчиков и Партия любителей пива? Зачем пошла в политику экстрасенс Джуна? Для чего на улицах стояли «Будки гласности»? Кто проводил первые маркетинговые исследования? Как заработал свои стартовые деньги бизнесмен Чичваркин? Аналитика, интервью, фотографии — челночные сумки, первые глянцевые журналы и выезды за границу. В страну хлынули западные товары и новые слова. Головокружительные возможности, семейные драмы, хаос и полная непредсказуемость. Для тех, кто этого не помнит, это мифическая эпоха, в которой варили джинсы, самодеятельно озвучивали на дому западные видеофильмы и торговали на улицах иностранными сигаретами. Как выжил и изменился советский моральный код? Кто придумал гаражи-«ракушки»? Откуда взялся «лужковский стиль» в архитектуре? Какие письма писали со всей страны в редакцию передачи «Про это»? Влиятельный британский футуролог из газеты The Guardian предлагает миру собственную модель будущего. Ссылаясь на ведущих экспертов, он утверждает, что капитализм пережил свои лучшие времена и в ближайшие десятилетия нас ждет нулевой рост, а неравенство вырастет до уровня девятнадцатого века. Крах 2008 года, разорение крупнейшего банка Lehman, финансовый обвал Кипра в 2013-м и безумный запуск печатного станка — только первые предупредительные толчки большого тектонического сдвига всех основ. Выход — в отказе от неолиберальной модели экономики, то есть в контроле общества над финансовым капиталом и в развитии зеленой энергетики. Информационная экономика вызревает внутри рыночной, но построена она будет принципиально иначе. Нас ждут новые формы собственности, кредитования, контроля и управления, которые изобретаются в современном мире прямо сейчас. Сетевой принцип (вместо прежней иерархии) станет главным и в производстве, и в политической жизни. Почему это произойдет? Во-первых, Мейсон полагается на теорию длинных циклов (К-волны) гениального раннесоветского экономиста Кондратьева. Во-вторых, новые технологии делают прежние капиталистические отношения попросту бессмысленными. Информация станет основным фактором производства, придя на смену земле, труду и капиталу. Будущее — это товары с нулевой стоимостью, работа, которую невозможно измерить в деньгах, и тотальная автоматизация большей части нашего нынешнего труда плюс безусловный базовый доход для всех. Остановить, а точнее, затормозить этот процесс может только отказ 1% сверхбогатой элиты от режима демократии в пользу открытого авторитарного правления «избранных». Так Мейсон видит основной политический конфликт ближайшего будущего. Нейробиолог и нобелевский лауреат верит, что точные и гуманитарные науки в будущем соединятся вновь, как были они едины в древности, потому что вся реальность имеет общие законы и они обнаруживаются на определенной глубине знания. А пока он занят нейроэстетикой эмоций, наукой о том, как и почему мы реагируем на художественные образы, каковы нейронные механизмы творчества? Почему одни клетки «зрительной коры» реагируют на утрированные (авангардистские), а другие клетки распознают обычные (реалистичные) изображения лиц и тел? Можно ли найти в мозге конкретные места, в которых располагается фрейдовское «бессознательное» или «Сверх-Я»? Как используют художники ключевые стимулы и оптические ожидания нашего мозга? Вена столетней давности — особое место и особое время, которое оставило после себя важнейший миф. Психоанализ Фрейда, новая архитектура, музыка, венский модерн Климта, Шиле и Кокошки — идеальный материал, чтобы расшифровать механизм нашего сопереживания образу и опытным путем выяснить, что искусство дает нам экстракт чистых ощущений. В одном из венских салонов наладилось полезное общение между учеными, психологами и художниками. На пересечении новейших выводов биологии и когнитивной психологии возник поразительный стереоэффект гуманитарного и физиологического взглядов. Почему уровень интеллекта не связан с творческими способностями? Как Фрейд понял, что львиная доля «воспоминаний» о сексуальном насилии есть фантазии, и при чем тут «непристойные» рисунки австрийских модернистов? Какова должна быть частотность гамма-излучения в височной извилине, чтобы вызвать в нашем мозге творческое озарение? Как информация, собираемая глазами, превращается в зрение, а зрение становится впечатлением? Почему у людей творческих профессий маниакально-депрессивный психоз случается в четыре раза чаще? Именно эти поздние работы («Внутренний опыт», «Невиновный», «О Ницше») и принесли настоящую славу одному из самых провокационных французских философов двадцатого века. Батай — теолог, разочарованный в католицизме и ставший голосом радикальной богемы. Близкий к сюрреалистам, он возглавлял тайное общество парижских интеллектуалов и одноименный журнал «Ацефал», спорил с экзистенциалистом Сартром, гегельянцем Александром Кожевым и психоаналитиком Лаканом. Жертвоприношение — ключ к религии, политике и экономической теории, потому что оно в первую очередь и отличает человека от животных. Высшее жертвоприношение — это отказ от себя ради встречи с тем, что не может иметь имен, с «чистым изменением», с самим временем как таковым. Подражание солнцу, тратящему себя в непрерывном экстазе и ничего не требующему взамен. Тревога и экстаз как условие и цель всякого мистического опыта. Эротическое влечение к другому как грубая и массовая версия тяги к мистическому экстазу и отказу от себя. По Батаю наше мышление имеет два разных режима. «Суверенные операции» стремятся к чистому знанию (то есть к выяснению пределов человека), а «подчиненные операции» изначально имеют целью практическую пользу. Первый режим может быть изображен через трансформацию тела, а второй — через возвращение тела в норму. Всякому ли жертвоприношению требуются свидетели? Помогает ли отказ от личного опыта выпасть из истории? Как описывается мистический отказ от себя в эллинизме, христианстве, индуизме? Почему, называя и описывая свой опыт, мистик неизбежно обесценивает и даже отменяет его? В каком смысле устная речь важнее продуманного и написанного текста? «Пылающий объект», «израненные божества», «черный свет» — батаевская манера письма все время отсылает к декадентской поэзии с ее мрачноватым воодушевлением. Его тексты заряжены модернистским пафосом эпохи, когда интеллектуал пытался дать окончательные и неудобные ответы на главнейшие вопросы, бросая вызов прежней традиции и окружающему обществу. Американский экономический журналист и меломан написал историю того, как в новом веке музыка освободилась от отдельного материального носителя, а заодно и от своей прежней товарной формы. Формат mp3 стал технологией этого освобождения. Музыкальная индустрия, конечно, выжила, но качественно изменилась и перешла к модели онлайн-сервисов в новом цифровом мире, где вся музыка стала доступна всем, а облачные сервисы заменили домашние фонотеки. Основной прием Уитта — рассказывать все через портреты и истории конкретных людей. Вот талантливый немецкий математик Бранденбург изобретает mp3, научившись расщеплять и сжимать звук, но в это никто не хочет вкладывать денег («слишком сложно»), вот Гловер, простой рабочий, упаковщик на заводе компакт-дисков, налаживает у себя дома нелегальное производство новых носителей и распространение через сеть, чтобы попасть в юридические шестеренки судебного процесса и получить проблемы с ФБР , а вот с подачи рекорд-бизнесмена Морриса началась первая волна судебных разбирательств, но многие звезды, от имени которых пытались действовать корпорации, публично отказались от претензий к обычным пользователям. «Сцена» — первичная пиратская сеть со своим кодексом, прежде всего, была оппозиционной субкультурой и только потом уже местом, где можно что-то бесплатно скачать. Борьба за власть в любом сообществе, стремление к новому, недоверие к сложившейся системе — главные двигатели перемен. Попутно касаясь истории американских городов, автомобильной промышленности и маркетинговых исследований, Уитт описывает появление Napster и Pirate Bay как авантюру мечтателей, эксцентриков и трикстеров, узнавших первыми, что такое «аудиопиксели» и «файлообмен». Научная креативность, технологическая предприимчивость и гибкость шоу-бизнеса создали новый мир музыки, в котором все перестали мыслить альбомами и перешли к отдельным хитам.