Дневник Каннского фестиваля: «Должно быть, это здесь» автора «Изумительного» Паоло Соррентино оказался романом воспитания о меланхоличной рок-звезде, разыскивающей нацистского преступника.
Давить ли фашистскую гадину
Уникальное свойство Каннского фестиваля – его внутренняя драматургия, иногда спланированная отборщиками, а иногда рожденная спонтанно. Только что один великий европейский режиссер ляпнул глупость на тему нацизма, за что был изгнан из Канн, – а на следующее утро публике показали фильм другого выдающегося автора, итальянца Паоло Соррентино , о бывшей рок-звезде, ищущей по всей Америке преступника-нациста. Нарочно не придумаешь. Соррентино – каннский завсегдатай. Его фильмы, совершенные по форме и нередко провокационные по сути, награждались здесь не раз; в 2008-м приз жюри был вручен его политическому гротеску «Изумительный». То самое жюри возглавлял Шон Пенн , с которым Соррентино познакомился на вечеринке в честь закрытия фестиваля. За бокалом шампанского ушлый итальянец не преминул предложить голливудской звезде роль в своем новом фильме, а тот неожиданно согласился. Так было дано начало проекту, ныне представленному в конкурсе под названием «Должно быть, это здесь». Вообще-то «This must be the place» — песня Talking Heads, лидер которых Дэвид Бирн не только отдал Соррентино на откуп этот конкретный хит, но и исполнил его заново специально для фильма, а еще сыграл в нем собственную роль и написал оригинальную музыку, включая весь репертуар выдуманной режиссером молодежной рок-группы The Pieces of Shit. Соррентино очень музыкальный режиссер, и медитативный настрой его новой картины, безусловно, отсылает к звучащим за кадром песням 1980-х. Но они не только обеспечивают эмоциональный настрой, но и служат элементом интриги. Главный герой фильма Шейен – рок-идол былых лет, который давным-давно ушел из профессии и тихо живет на доходы с продаж своих старых альбомов в просторном замке под Дублином. Его жизнь скучна и однообразна до тех пор, пока он не оказывается в США на похоронах собственного отца и не узнает, что тот искал и не смог найти одного человека — нациста, бывшего его тюремщиком в Освенциме. Ныне преступник скрывается в Штатах, и блудный сын отправляется на поиски. А заодно пытается понять, почему он сошел со сцены и до сих пор не способен взять в руки гитару, хотя продолжает носить макияж и прическу, которые когда-то его прославили. По большому счету «Должно быть, это здесь» — роман воспитания, только необычный. Повзрослеть здесь должен человек пятидесяти лет, застрявший в условном безвременье и потерявший не только лицо, навеки скрытое под щедро наложенным гримом, но и вкус к жизни. Остроумный комментарий на тему охватившей мир эпидемии инфантилизма оказывается чем-то большим. Поначалу мы смотрим фильм об отмщении: за свою пустую биографию, единственными яркими пунктами которой остались самоубийства двух тинейджеров (после них Шейен и решил уйти из профессии) и совместное выступление с Миком Джаггером , герой хочет отыграться на безусловном злодее. Найдя и наказав нациста, он наконец-то сделает что-то осмысленное, запоздало солидаризовавшись со своим покойным родителем. Однако на самом деле слово «холокост» для него ничего не значит, и с отцом он толком не был знаком, уйдя из дома сразу после окончания школы. Открывая для себя незнакомый мир американской провинции, экс-рокер постепенно теряет смысл происходящего и перестает верить в свою миссию, хотя машинально покупает впечатляющий револьвер и чудом находит укрывшегося в горной глуши нациста. Неожиданная, но весьма эффектная метафора: современный человек, потерявший чувство времени и переставший чувствовать дыхание Истории, слышит одну и ту же старую песню, застрявшую на автореверсе. Только слабый инстинкт заставляет его как-то отделять добро от зла – исключительно по привычке, унаследованной от предков. «Да, дети… не надо было трогать детей», — задумчиво роняет старушка, бывшая жена беглого преступника и учительница истории на пенсии, когда заехавший в гости Шейен задает ей вопрос об «окончательном решении еврейского вопроса». Тут речь уже не о нормах гуманизма, а о неожиданном осознании того факта, что обиженный ребенок рано или поздно может взять в руки револьвер и отомстить за украденное детство. Но не у всех ли оно было украдено, с какой бы стороны колючей проволоки они ни находились? Естественно, Соррентино не ищет оправданий для фашистов, но меланхолично подтрунивает над тем, как одержимо современное общество поиском виноватых в творящемся повсеместно зле. Что же будет, когда умрет последний нацистский преступник и искать больше будет некого? Не настанет ли время, наконец, посмотреть в зеркало и смыть осточертевший грим? В «Изумительном» отличный театральный артист Тони Сервилло с подачи Соррентино переосмыслил «комедию дель арте», превратив лицо премьер-министра Джулио Андреотти в комическую маску. В «Должно быть, это здесь» Шон Пенн идет еще дальше. Походкой он напоминает сломанную куклу, его надтреснутый, едва слышный голос полон то невыразимой грусти, то едкого сарказма, а раскрашенная физиономия пугает и смешит одновременно: форменный Эдвард Руки-Ножницы, чудом доживший до преклонных лет. Короче говоря, перед нами один из самых колоритных персонажей, созданных современным кинематографом, и одно это позволяет посулить артисту каннскую награду (каковых у Пенна, впрочем, уже две). Ужасно бы хотелось когда-нибудь увидеть фильм о новых приключениях рокера-ипохондрика. К сожалению, финал картины не позволяет на это надеяться.