Театр «Практика» показал третью премьеру сезона и второй за месяц новый спектакль своего худрука Ивана Вырыпаева, пришедшего в апреле на смену создателю театра Эдуарду Боякову. «Благодать и стойкость» по книге философа Кена Уилбера — спектакль, во многом уникальный и не для одной лишь «Практики».
Любовь в трех чтениях
В тот момент, когда еще только стало известно, что Иван Вырыпаев возглавит «Практику», уже было очевидно: облик этого театра изменится кардинально. Конечно, Вырыпаев и открывший «Практику» Бояков , который сам решил уступить ему свое место, — давние друзья, и свои главные российские проекты драматург и режиссер выпустил именно на этой сцене. Но вместе с тем ясно, что их представления о театре и его путях различаются очень сильно и что искусство Вырыпаева совсем иной природы, чем большинство спектаклей, шедших до сих пор в «Практике». И если первый проект, выпущенный новым худруком в своем нынешнем качестве, спектакль-концерт «Сахар», еще как-то вписывается в привычный репертуар театра, то «Благодать и стойкость» для «Практики» — настоящая революция. До сих пор еще ни один спектакль здесь не игрался с антрактом, не считая включенной в афишу постановки курса Дмитрия Брусникина в Школе-студии МХАТ «Это тоже я». «Благодать и стойкость» не только идет в двух действиях, но и длится три с половиной часа — спектакли такой продолжительности в последнее время нечасто встречаются даже в академических театрах. Однако и на этом странные особенности премьеры Вырыпаева не заканчиваются. «Благодать и стойкость», кажется, первый случай, когда в стационарном московском театре будет на постоянной основе идти спектакль на английском языке. Английское звучание текста для Вырыпаева тут было принципиальным, но о смысле его скажем позже — пока отметим сам факт. Зрители чувствуют себя как на международном театральном фестивале — всем приходится брать наушники, в которых будет звучать перевод. И, что тоже уникально, их в «Практике» выдают безвозмездно, а не под залог документов и номерков, как это принято повсюду. Вроде бы мелочь, не имеющая отношения к спектаклю? Да, но все же и она важна для «Благодати и стойкости»: Вырыпаеву нужно было создать для зрителя атмосферу максимального доверия, ситуацию, в которой он будет ощущать себя не «чужаком», заплатившим за билет и пришедшим в театр, а гостем, собравшимся вечером поговорить с друзьями. И последняя, наконец, важная особенность спектакля. «Благодать и стойкость» — тот самый род театра, про который у нас часто с пеной у рта кричат, что, мол, это не театр. Это спектакль, в котором нет вообще никакого действия в традиционном понимании этого слова. Актер и актриса, Казимир Лиске и Каролина Грушка (оба артиста — не российского происхождения), просто сидят на сцене и вдвоем с листов читают текст книги Уилбера , время от времени отпивая воду из стоящих под стульями стаканов. На стенах появляются абстрактные объекты видеоарта художника Всеволода Тарана, с небольшими паузами звучат, кажется, почти случайные музыкальные композиции, но и то, и другое для Вырыпаева даже не оформление, а просто условный фон для текста. Он нужен лишь для того, чтобы давать время от времени зрителю хотя бы какой-то объект внимания помимо читающих текст актеров, чтобы немного облегчить ему восприятие этого текста. Вырыпаев уже давно, почти во всех своих последних опытах, намеренно движется к «бедному» театру. Не просто отказываясь от действия, но стремясь устранить вообще все препятствия между текстом и зрителями, пытаясь добиться беспристрастной и буквальной его ретрансляции. В прошлых спектаклях, правда, этот эффект чуть скрадывался за счет того, что Вырыпаев был режиссером и драматургом в одном лице и одно его качество не всегда можно было точно отделить от другого. «Благодать и стойкость» же стала вообще первой московской постановкой Вырыпаева по чужому тексту, и тут он постарался полностью исчезнуть, бесследно раствориться за лицом и голосом автора. Это не спектакль, а разговор со зрителями. Разговор почти неведомой в театре простоты, прямоты и строгости. Разговор, который требует от зрителей предельного внимания и сосредоточенности, который не дает им расслабиться и за несколько часов не предлагает почти ни единого повода засмеяться. Это театр философский, интеллектуальный, публицистичный, дидактичный, но при этом без грамма социальности. Это ситуация, в которой зрителю приходится все время работать, продираясь сквозь извилистые обороты текста. В Москве немного спектаклей, столь требовательных к зрителю и в то же время столь уважительных по отношению к нему. Очевидно, что это тоже переворот для «Практики», в сознании многих давно ставшей модным местом, куда приходят социально успешные люди, чтобы посмотреть красивый и актуальный спектакль. «Благодать и стойкость» — совсем для другой публики. Кен Уилбер, написавший эту книгу, — выдающийся современный философ, один из разработчиков интегрального подхода к философии. Но «Благодать и стойкость» не имеет прямого отношения к его теории. Эта книга — история его любви и история смерти его жены Трейи, у которой через десять дней после свадьбы был обнаружен рак и которой следующие пять лет он помогал бороться за жизнь. Рассказ Уилбера о Трейе и ее попытке выживания перемежается отрывками из ее дневников и писем — это реальная история, повторенная на два голоса, которые постоянно как бы подхватывают друг от друга и ведут общее повествование. Это книга, подлинную верность которой реальным событиям могли бы подтвердить только два человека, и один из них давно умер, но в ней пересказываются разговоры такой степени откровенности, которые редко люди выносят напоказ. Спектакль поставлен с так называемой нулевой позиции, то есть авторы постановки сознательно устраняются от того, чтобы вчитывать свои смыслы в текст. Говорить о его смысле значит говорить о смысле книги Уилбера, что можно делать бесконечно, а можно — просто пересказав сюжет. Да, конечно, важна история сильной женщины и ее страстной борьбы за жизнь. Важно тщательное описание хода болезни во всех ее страшных подробностях. Но главным, кажется, все-таки остается одно — любовь Кена к Трейе, на пять лет как бы подменившая собой его жизнь, любовь, из которой она и черпала силы, которая вела ее вперед и не давала умереть все это время. Чувство, способное сделать чудо. То есть это спектакль о любви. Зачем Вырыпаеву понадобилось играть спектакль на английском? Язык становится одним из способов отстранения, реализации этой самой «нулевой позиции». В выстроенной Вырыпаевым системе, кажется, нет как таковых актеров и режиссера. Есть просто текст, зрители — и стоящие между ними посредники разного уровня, одним из которых и становится синхронный перевод с английского. Выстраивается цепочка: оригинал текста — прочитавший его и решивший показать публике Иван Вырыпаев — читающие его актеры Казимир Лиске и Каролина Грушка — переводчик текста (иногда это сам Вырыпаев, иногда — театральный обозреватель журнала «Афиша» Алексей Киселев ) — публика. «Благодать и стойкость» чем-то похожа на сеанс чтения вслух, затянувшуюся философскую сказку на ночь. Актеры на первый взгляд, кажется, вообще ничего не делают. Листы с текстом лежат у них на коленях. Вплоть до финала они ни разу не встают со стульев, только уходя в антракте. За три с половиной часа они так и не повысят на секунду голос, не засмеются, не улыбнутся слишком широко и не дадут волю ни одной эмоции. И все-таки в их медитативной серьезности, в их чуть нежном отстранении, в сосредоточенности и четкости, с которой они произносят каждое слово на «идеальном» английском, сквозит не только изумительно переданная и схваченная мелодика текста, но и нечто большее — та энергия, которая им движет, те чувства, которые когда-то владели героями, которые были ими пережиты. И о которых теперь нельзя рассказывать иначе чем со спокойным лицом. В финале Лиске и Грушка уходят со сцены, и на заднике внезапно появляется настоящая Трейя, видеозапись ее выступления за пять месяцев до смерти. Бледная, худая, со спрятанной под красивым платком облысевшей головой, она говорит о своей болезни. И вдруг понимаешь, что то, как она это делает, ничуть не отличается от манеры, с которой существовали актеры. Те же собранность, упорство, сдержанность, твердость в голосе, та же скупость интонации — и азарт в глазах. Актеры и реальная личность вдруг срастаются до полной неотличимости друг от друга, и спектакль как бы сам становится женщиной, которой он посвящен.