Выставка «Полеты во сне и наяву» в столичной галерее «Проун» представляет тему преодоления гравитации с позиций авангарда – от Малевича и Матюшина до Кабакова и Инфанте.
Иллюзии полета
Художественные проекты, посвященные той или иной сквозной теме, идее, проблеме, обычно претендуют не только на аналитику, но и на внешнюю интригу. Складывая в единое зрелище опусы из разных времен и с несхожими эстетическими установками, кураторы нередко стремятся к неожиданным сближениям и к непредвиденным поворотам заявленного сюжета. Пожалуй, перед устроителями нынешней выставки в «Проуне» такие задачи не стояли – прежде всего потому, что значительная часть материала происходит из общего «культурного слоя». Здесь правят бал представители «первого авангарда», а если конкретнее – адепты беспредметности во главе с Казимиром Малевичем. Три супрематических карандашных рисунках самого Казимира Севериновича могут рассматриваться в качестве эпиграфа к проекту. Если исходить из этой установки, сразу снимается вопрос, какие именно «полеты» подразумевает заглавие экспозиции. Для авторов, представленных на выставке, важен был не столько факт полета, сколько его эстетическое осмысление. Речь не о техническом освоении воздушного или безвоздушного пространства посредством дирижаблей, аэропланов, орбитальных станций и т. п., а также не о метафизике и не о романтических видениях в духе Марка Шагала. Главным образом, имеются в виду эскизы и проекты авангардных утопий – тех самых, которые владели воображением целого ряда художников, вдохновленных революцией. Известно же, что абстрактные формы рассматривались многими из них в качестве инструмента не только для искусства будущего, но и для обустройства жизни в целом. Лет за сорок до полета Гагарина мысли об освоении космоса уже подвигали супрематистов к лихорадочной деятельности. Правда, никто из них толком не знал, какими способами люди будут покорять вселенную, но то, что это произойдет совсем скоро, было для них очевидно. И следовательно, срочно требовались эстетические и архитектурные заделы, связанные с «аэрогородами», «космическими станциями» и т. п., чтобы победивший пролетариат, оказавшись перед лицом галактических просторов, не растерялся и знал заранее, что здесь к чему. В прагматическом мире это называется «ставить телегу впереди лошади», но авангардисты гораздо выше низменного прагматизма ставили устремленность к новым мирам. Поэтому всевозможные «архитектоны», «супрематические композиции», «кинетические элементы» и «пространственные образования» они рассматривали как свой прямой вклад в будущее человечества. И даже окончательное изъятие подобных воззрений из официального советского искусства не могло остановить порыва: некоторые продолжали подпольно экспериментировать с мировосприятием вплоть до 1960-х годов, как это было, например, в случае Владимира Стерлигова, создателя «чашекупольной» изобразительной системы. При такой визуальной и психологической цельности экспозиции, состоящей преимущественно из эскизной геометрии или «органических форм» от художников круга Михаила Матюшина , мысль о включении работ Ильи Кабакова и Франциско Инфанте могла показаться странной прихотью. Однако ничего странного и прихотливого здесь нет: и концептуальные альбомы Кабакова (в данном случае фигурирует «Полетевший Комаров» из серии «10 персонажей»), и экзерсисы раннего Инфанте на темы звездного неба не столь уж и полярны по отношению к авангардному репертуару, как может показаться на первый взгляд. Место утопического порыва заняла рефлексия, как у Кабакова, или аналитическая созерцательность, как у Инфанте, однако для обоих «полеты во сне и наяву» – явление серьезное, внутренне оправданное и постмодернистским скепсисом не отравленное. И даже относительно свежий видеоперформанс Леонида Тишкова «Снежный ангел», где автор бредет сквозь сугробы в телогрейке и с крыльями за спиной, не воспринимается в качестве пародии на былой наивный пафос революционного мирообустройства. Если задуматься, то ни революция, ни технический прогресс, ни модернистские взгляды на искусство не объясняют до конца этого феномена с проектированием космической инфраструктуры – при подавляюще неграмотном населении страны и в отсутствие качественной бумаги, на которой все это можно было бы нарисовать хорошими карандашами, каковых тоже не имелось. Тут, скорее, проглядывает почти религиозная убежденность, что негоже человеку оставаться рабом земных обстоятельств, что достижима иная, счастливая реальность – пусть она зовется не «царствием небесным», а, предположим, «летучим городом», как на эскизе Лазаря Хидекеля... Нетрудно догадаться, что развитие практического ракетостроения к подобным мечтам имеет довольно косвенное отношение. А вот фантазии художников из следующих поколений с «авангардными проектами» коррелируют куда легче.