Как научиться быть свободным от новостей, есть ли у людей право жить там, где они хотят, и как стать диктатором в современном мире — все это в нашем традиционном обзоре новых и самых интересных книг нон-фикшн от Алексея Цветкова.
5 новых книг, которые заставят вас думать
Почему новость о людоеде, живущем в другом полушарии, вызывает больший интерес, чем новость об изменении налогов или кредитных ставок в твоей стране? Могут ли журналисты удерживать власть имущих в рамках закона? От каких живописных канонов происходят «подтверждающие» и «объясняющие» новостные фото? Британский поп-философ давно растолковывает самой широкой аудитории идеи современных гуманитариев, избегая терминов и фамилий, требующих специального образования. Раньше это касалось работы, архитектуры и путешествий, а теперь речь идет о нашей зависимости от новостей. Нас захватил почти религиозный ритуал их постоянного просмотра. Они всегда должны быть в кармане — на экране мобильника. С их помощью мы убеждаемся, что большой мир за пределами нашего личного опыта продолжает существовать. Их главное сообщение — все это происходит не с тобой, ты зритель, который снова остался в относительной безопасности. Этот бесконечный спектакль — серийные убийцы, вирусы, военные перевороты, авиакатастрофы и близкий экономический крах — пугает, но и убеждает нас в собственной «нормальности», обычно никак не влияет на нашу жизнь, но приводит в определенный порядок чувства. В случае политического переворота в первую очередь захватывают штабы распространения новостей. Большинство людей некритично читают ленту сообщений, исходящих словно от высшего божества, мало задумываясь об экономической и политической зависимости источников информации. Только переживание уникальности собственного опыта дает свободу от новостей. Вместо вопросов о цели работы, природе справедливости и истинной роли рынков они задают сотни вторичных вопросов, оставляя чувство, что важнейшие проблемы никогда не будут решены и такая неразрешимость и есть единственно возможная стабильность. Если не говорить ребенку, какого цвета небо, каким он назовет его? Наследуется ли способность к абстрактному мышлению и точным формулировкам? Какой социальный климат усложняет язык, а какой — упрощает? Что нужно изменить в языке новогвинейских аборигенов, чтобы перевести на него инструкцию к посудомоечной машине? Недавний бестселлер известного израильского лингвиста для всех, кого интересуют языковые отличия, выражающие и ментальную разницу между нами. Он открыто оппонирует другому знаменитому лингвисту, Ноаму Хомски , с его теорией универсальных и врожденных моделей, формирующих любой из известных нам языков. Викторианский интеллектуал Гладстон выделил цветовую гамму поэм Гомера (и его современников) и не обнаружил там ни «синего», ни «розового», ни «оранжевого». Это заложило основы исследований языкового спектра в разных языках. У многих народов оказалось всего три цвета. То есть все люди видят разницу между синим и голубым, но не все нуждаются в том, чтобы ее называть. Играя словами и примерами из истории языкознания от Гумбольдта до Якобсона, Дойчер отсылает нас к самым глубоким и потому незаметным слоям культуры, которые мы так часто и напрасно считаем природными и всеобщими свойствами сознания. Почему в разных языках разные системы ориентации в пространстве? Как вышло, что «мост», яблоко» и «рыба» могут быть какого угодно рода в разных языках? С какого момента мы воспринимаем разные гласные как «мужские» и «женские»? Кроме двух главных объяснений языковых и ментальных отличий — разный социальный опыт и разная наследственность — Дойчер настаивает на третьей причине: это нейронные связи, отвечающие за механику нашего мышления. Он надеется, что именно нейробиология готовит новый прорыв в понимании языка. Оксфордский профессор экономики, эксперт Всемирного банка и специалист по «нижнему миллиарду», то есть по самым отстающим странам, дал библейское название своему исследованию важнейшей мировой проблемы. Вооружившись графиками и схемами, он отвечает на три базовых вопроса. В чем основной мотив массового отъезда? Плюсы и минусы для принимающей стороны? Что происходит с оставленной страной? Нынешнюю (после начала сирийской войны) миграционную стратегию Европы он называет «политикой паники» и критикует справа идею постнационального будущего и мультикультурализма, предпочитая «включение» (ассимиляцию) вместо «сосуществования». Стоит ли понимать миграцию как «империализм наоборот», то есть как месть бывших колоний? Как складываются политические отношения между диаспорой и оставленной страной? Есть ли у людей право жить, где они хотят, и является ли отрицание такого права расизмом? В Японии число мигрантов — в пределах статистической погрешности, а в эмирате Дубай коренных осталось всего 5%. Из США высылают около 400 тыс. нелегалов в год, но для Европы это неприемлемо. Сравнивая разные модели миграционной политики, которых больше, чем принято считать, Коллиер дает главный прогноз — только уменьшение глобального неравенства стабилизирует поток переселенцев. Слабость институтов делает роль конкретных лидеров фатальной, и это приводит к массовому отъезду наиболее самостоятельных. Как европейские профсоюзы, повысив стоимость труда, сделали миграцию выгодной для работодателей, «открывших двери» в Европу после Второй мировой войны и создавших «гастарбайтерскую экономику» — экономическое благо, превратившееся в социальную проблему? Кто является ролевой моделью для приезжающих? Почему выходцы из местного «низшего класса» так часто проигрывают конкуренцию «понаехавшим»? Профессор Колумбийского университета написал прославившую его книгу о предрассудках «западного» (европоцентричного) сознания, которая в 1980-х вызвала скандал в мировом научном сообществе, бросила вызов истеблишменту, с тех пор стала классикой постколониальной теории и до сих пор остается источником вдохновения и споров. «Восточная» жестокость, роскошь, деспотизм, чувственность — кто автор этих привычных понятий? Что общего в азиатских впечатлениях восторженных поэтов, скрупулезных филологов и колониальных администраторов? Как франко-британская модель Востока сменилась современной американской версией? Чем наш нынешний взгляд отличается от оптики крестоносцев? Сами понятия «Восток» и «Запад» — это искусственные идеологические конструкции, удобные для имперского доминирования и высокомерного взгляда. Развитие любой культуры требует конкурента и вызывает войну интерпретаций. Ислам воспринимался как главный конкурент христианства со времен Крестовых походов. Но «сущность цивилизации» — это предельно спекулятивный риторический прием, потому что любой цивилизации свойственны гибридность и взаимное проникновение культур, а поведение людей задается историческим раскладом социальных игроков, а вовсе не «вечной сущностью». В чем был настойчивый интерес Гете к исламу? Кто и когда придумал называть эту религию магометантством? Как Флобер создал «восточную женщину»? Ориентализм больше рассказывает нам о самом Западе, чем о Востоке. Веками «азиатам» приписывались собственные пороки, грехи и тайные желания. Как выглядел этот перенос у Байрона, Гюго и Нарваля? Используя приемы Фуко и Грамши, Саид провел образцовое историческое расследование, показав, каким образом власть, наука и литературное воображение европейцев создавали «арабский восток» и «мир ислама». Ориенталистские стереотипы до сих пор пронизывают политическую риторику, публицистическую логику, сюжеты массовой культуры и даже научную оптику. Норвежский доктор философии и политический публицист предлагает сатирическое пособие для тех, кто планирует попытать счастья в роли авторитарного лидера. В отсутствие свободной прессы и реальной оппозиции вы легко можете превратить неограниченную власть в огромные деньги, сделав государство семейным бизнесом. Выдумывать новые государственные праздники. Официально приблизиться к богам («Бог на небе и Трухильдо на земле» — щиты с такими словами еще недавно висели во всех церквях Доминиканской Республики). Или завести себе женскую охрану на мотоциклах (Саккара в Буркина-Фасо). Ни один западный политик при всем желании никогда не сможет позволить себе такой эксцентрики. Самые оригинальные примеры дает Африка, на втором месте — арабские страны. Книга построена на рецептах, взятых из практики авторитарных харизматов, и в этом смысле напоминает кулинарную: как выглядит страна, удобная для переворота? Чем этот переворот лучше всего оправдать в глазах населения и всего мира? Как превратить выборы в дурашливый спектакль? Что рассказывать детям в школах? Как забраться под кожу своим подданным и пропитать собой весь родной пейзаж? Называйте свое появление у власти «великим возрождением», а все, что будет потом, — «золотым веком». Создавайте музеи своей семьи. Сочетайте в себе отцовские и материнские приемы власти — и вы станете настоящим андрогинным «королем-солнцем». Чередуйте военную форму и национальный костюм. Благословляйте землю с помощью проверенных и древних ритуалов. Не мелочитесь в дворцовом декоре и вовремя платите солдатам жалованье. Никогда не признавайте своих ошибок. И не забудьте купить себе кусочек Французской Ривьеры под чужим именем. Русский издатель на первой странице напоминает, что финалы «царей мира» обычно весьма плачевны, видимо, чтобы уравновесить веселый тон и привлекательность карьеры харизматичного диктатора.