Выставка «Альбомы нынче стали редки…» в Государственном музее Пушкина на Пречистенке выходит далеко за рамки и пушкинской эпохи, и традиционного жанра дворянских альбомов.
Родное заграничное
Если даже твердо придерживаться мнения, что в искусстве всегда что-то является главным, а что-то второстепенным, то история художеств приводит к парадоксальному выводу: второстепенное — и есть главное. В том смысле, что недавние маргиналии могут со временем легко превращаться в эталонные образчики высокого вкуса, а былые приоритеты частенько задвигаются на антресоли — до следующей внеплановой ревизии эстетических ценностей. Получается, что буквально ни от чего нельзя отмахнуться и ничему нельзя придавать гипертрофированное значение: того и гляди, иерархия перевернется с ног на голову. Так бывало неоднократно, причем не только в авангардную и поставангардную эру. Однако отсюда совершенно не следует, будто не существует так называемых вечных ценностей — просто в силу частой перестановки акцентов они всегда немного «не в фокусе». Порой их принимают за ценности преходящие, словно мимолетность не может быть формой выражения чего-то постоянного и незыблемого. Иначе говоря, есть такие жанры искусства, которые давным-давно норовят себя якобы изжить, а в итоге все трансформируются и трансформируются в нечто следующее, почему-то не теряя корневых связей с прообразом. Альбомное рисование — один из подобных жанров. Любопытно, что поэтическая строчка из Макса Волошина, вынесенная в заголовок нынешней выставки, как раз подразумевает кризис в этой сфере: мол, «чертить случайные виньетки отвыкло беглое перо». Стихотворение написано столетие назад, а хронология экспозиции добирается прямо до наших дней — и вот же, вроде бы никуда не исчезла альбомная культура. Но Волошин был прав, конечно, констатируя упадок традиции. Именно в его время произошло качественное изменение жанра: место интимной лирики занял художественный жест. Этот рубеж хорошо заметен на этикетках: если в XIX веке владельцами альбомов были в основном аристократы, с охотой предоставлявшие страницы своих «картинных книг» для зарисовок и акварелей профессиональных художников, то веком двадцатым датируются преимущественно авторские альбомы. Художник здесь сам себе хозяин: никому не льстит, не подыгрывает, не исполняет никакого заказа, а реализует собственные установки. Казалось бы, тут и пролегает смысловая пропасть, разделяющая альбомную традицию на два абсолютно автономных сегмента, которые перекликаются лишь признаками сходства форматов. Однако не зря выставка сделана в виде непрерывной цепи — от пушкинского «золотого века» до нашего цифрового. Правда, электронные технологии исполняют лишь вспомогательную роль: на мониторах можно прокручивать листы альбомов, помещенных в витрины и от тактильного контакта огражденных музейными правилами. Сами экспонаты исключительно бумажные, виртуальностью не овеянные, и уже в этом заключается преемственность — но не только. Два столетия связываются еще и тем, что альбомы с ходом истории не утрачивают своей изначальной камерности, даже некоторой интимности. Разумеется, здесь почти не представлен провинциальный китч, по поводу которого в « Евгении Онегине » написано: «Конечно, вы не раз видали уездной барышни альбом, что все подружки измарали с конца, с начала и кругом». Нет, альбома уездной барышни мы не видали, и вряд ли когда-нибудь увидим: такого рода артефакты если где и сохранились, то дорыться до них затруднительно. В Музее Пушкина фигурируют куда более респектабельные экспонаты из XIX века — скажем, альбом Бакуниных–Полторацких, который заполнялся рисунками знаменитых художников на протяжении жизни четырех поколений этого семейства, или альбом Алексея Оленина, президента Императорской Академии художеств. Но все же элементы трогательной «уездности» встречаются и в этой подборке: эпоха сентиментализма, знаете ли. Как ни странно, в ХХ столетии то и дело пробивались похожие ростки. Не то чтобы сентиментальные, но очень личные. Даже в альбомах Ильи Кабакова (на выставке они обозначены листами из знаменитого «Полетевшего Комарова») все-таки больше интуитивного, наблюденного, подсознательного, чем манифестно концептуального. Да и у адептов «первого авангарда» вроде Василия Каменского и Алексея Крученых , несмотря на декларируемый разрыв с прежними традициями, обнаруживается много такого, что сближает их альбомы с эстетикой «золотого века», причем как раз с «уездной». И почти на пределе эмоциональности воспринимаются самопальные альбомчики узников ГУЛАГа (вклад в выставку коварного «иностранного агента» — музея общества «Мемориал» ): рукописный сборник стихов Блока на листках из папиросной бумаги или еще иллюстрированная сказка «Мизиночка», сочиненная анонимным автором на нарах Карлага. Агент, конечно, иностранный, а вот материал — роднее не придумаешь. Да и вообще с этим альбомным рисованием вышло как-то полупатриотично: оную моду в Россию привнесли иностранцы, излюбленные сюжеты пушкинской поры — итальянские, записи частенько на французском. Но ведь укоренился тренд до такой степени, что стал выражением русской души. Пожалуй, даже альбомные опусы концептуалистов наделены скорее местными, чем интернациональными свойствами. Но чтобы это уловить, надо увидеть двухвековую выставку в сборе: в противном случае вы останетесь в плену умозрительных представлений. Собиралась же экспозиция довольно затейливым образом, по сути — на одном энтузиазме. Музей Пушкина скооперировался с галереей «Ковчег», та привлекла другие музеи и пригласила в качестве сокуратора Анну Романову , которая в свою очередь подтянула актуальных галеристов и современных авторов, — словом, оказалось, что альбомная тема интересна самым разным людям и институциям, которые в обыденной жизни не очень-то между собой контактируют. Любопытный опыт и чрезвычайно симпатичный результат.