
Воспоминания
Дрогнули бы Кромвель и Наполеон
Мемуары Льва Александровича Тихомирова (1852-1923 гг.), выдающегося русского мыслителя, очевидца и исследователя черкесской катастрофы, крайне важны для понимания исторической судьбы России.
Предлагаем вниманию наших читателей отрывок из его воспоминаний.
МНЕ ТОГДА было десять-двенадцать лет, но я был мальчиком преждевременно развитым, а рассказы участников событий слыхал в разное время вплоть до 1887 года. Таким образом, я могу говорить о всей этой истории очень уверенным голосом, и если даже что-либо позабыл или перепутал, то в общем мое свидетельство имеет известную документальную ценность.
Это предисловие я делаю потому, что мой рассказ не вполне сходен с тем, что мы имеем в литературе предмета, и я, зная эту разницу, не отказываюсь от своих слов и готов был бы их отстаивать даже перед исследователями-специалистами.
Как уже упоминалось раньше, князь Барятинский после покорения Восточного Кавказа созвал в 1860 году во Владикавказе совещание для установки плана покорения Западного Кавказа. На совещании было выдвинуто два плана. Генерал Филипсон полагал, показав черкесам русскую мощь военными мерами, привлечь их сердца к России мерами гуманными, выражая уверенность, что мы можем завоевать их культурно. Это, разумеется, совершенная фантазия.
План Евдокимова был совсем иной. С черкесами ужиться нельзя, привязать их к себе ничем нельзя, оставить их в покое тоже нельзя, потому что это грозит безопасности России, разумеется, не вследствие пустячного хищничества абреков, а вследствие того, что западные державы и Турция могли бы найти в случае войны могущественную опору в горском населении. Отсюда следовал вывод, что черкесов для блага России нужно совсем уничтожить. Как совершить это уничтожение? Самое практичное — посредством изгнания их в Турцию и занятия их земель русским населением.
Этот план, похожий на убийство одним народом другого, представлял нечто величественное в своей жестокости и презрении к человеческому праву.
Он мог родиться только в душе человека, как Евдокимов. Это был сын крестьянина, взятого в рекруты по набору и дослужившегося до какого-то маленького офицерского чина — уж, конечно, не благодушием, а силой воли, энергией, суровостью. У Николая Ивановича Евдокимова текла в жилах кровь мужика, энергичного и чуждого жалости, когда дело касается его интересов. Имея огромный практический ум, несокрушимую энергию, свободный от всякой чувствительности, совершенно необразованный, только грамотный, он спокойно взвесил отношения русских и черкесов и принял свое решение в плане «умиротворения» посредством «истребления».
Этот план нашел полный отзвук в душе князя Барятинского, потомка созидателей Руси, готовых все ломать и кру- шить во имя своего дела и столетия назад выработавших афоризм: «Где рубят лес, там щепки летят».
В Дагестане можно было совершить завоевание без уничтожения противника, и князь Барятинский охотно оставил лезгинам существование, явился покорителем, но не истребителем.
Относительно адыгских народов он ясно понял, что Евдокимов говорит дело: что тут либо мы, либо они, а вместе мы жить не можем, — и бестрепетно решил: если так, то пусть они погибнут, а мы останемся жить на их месте.
Я ничуть не думаю, что князь Барятинский подписы-вал этот смертный приговор целому народу с таким уж легким сердцем, как Евдокимов. Нет, конечно, это ему было тяжело. Он был аристократ, образованный, культурный, даже утонченно цивилизованный, понимавший роскошь и все тонкости благ земных, дамский кавалер и рыцарь. Воевать, побеждать, завоевывать, властвовать — это была его сфера.
Но истребить целый народ — это уже деяние «сверхчеловека», деяние, перед которым могут дрогнуть и Кромвель, и Наполеон. Но так как иначе нельзя поступить, чтобы свершить свое дело и заплести до конца венок своей славы завоевателя Северного Кавказа, то Барятинский решил: быть по-сему. Евдокимову, конечно, не приходилось переживать никаких мучительных ощущений. Ему не предстояло делать усилия сверхчеловека, а скорее наоборот — в нем говорила спокойная решимость человека со слабо развитым чувством гуманности и правосознания. Но при всей противоположности натур аристократический князь и сын человека из народа сошлись на хладнокровном понимании вещей и одинаковой решимости всё принести в жертву величия России.
Честь завоевателя Западного Кавказа досталась не ему. Его заслуга в этом деле состоит только в том, что он выдвинул вперед Евдокимова и своим именем санкционировал его планы. Но личным воздействием на императора поддерживать их он уже не мог. А планы хотя и были в принципе приняты Александром Вторым, но в практическом исполнении всегда могли быть до неузнаваемости переиначены. И вот Евдокимову пришлось пустить в ход свои дипломатические таланты, оказавшиеся очень крупными.
Слово писателя
Ещё раз о бессмертии народной памяти
В том, что я пишу, нет ни малейшей иронии. Трагедия адыгов — не предмет для иронизирования. Я только призываю к трезвой оценке реальной ситуации.
Да, факт геноцида против черкесского народа несомненен. И те, кто его отрицает, либо кривят душой, либо — что маловероятно — добросовестно заблуждаются. Даже те скромные сведения, которые приведены в этом очерке, говорят именно о геноциде. А в цитированной выше книге Г. А. Дзидзарии собран обширный и стопроцентно убедительный материал на эту тему.
Я уверен, что российской власти необходимо официально признать факт геноцида. И это станет явлением мощной очищающей силы и, несомненно, благотворно повлияет на взаимоотношения власти и той части черкесского народа, сознание которой тяжко травмировано памятью о прошлом. И здесь снова хочу напомнить о формуле Веселовского, примененной им к особенностям горского сознания, — «бессмертие народной памяти», напомнить о цельности исторического восприятия, свойственного народам Кавказа. По глубокому моему убеждению, признание факта геноцида черкесского народа в шестидесятых годах XIX века было бы честным и плодотворным шагом со стороны российской власти.
Но что дальше?
И во времена империи, и в советский период происходило грубое разрушение традиционного землевладения, переиначивание устоявшихся веками границ между территориями обитания кавказских народов. Для воссоздания целостной Черкесии в ее границах XIX века потребуется колоссальная территориальная ломка. К чему это может привести, мои собеседники из «Черкесского конгресса» понимают лучше меня. Передел территорий — это длительный, тонкий и чрезвычайно опасный процесс, который в ситуации напряженности, царящей нынче на Кавказе, вряд ли возможен. Ведь при этом необходимо учитывать интересы других народов, населяющих теперь территорию Черкесии.
Вряд ли Россия готова и может сегодня взять на себя Финансирование массовой реэмиграции адыгов. Но не это главное.
ГОРДИН Яков,
главный редактор журнала „Звезда“.
Мнение ученого
Патриотический эгоизм и разумный патриотизм
Проблемой наших современных кросс-культурных коммуникаций является неизживание тяжелейшего наследия Кавказской войны на Северо-Западном Кавказе.
В ПОСЛЕДНЕЙ трети XIX в. и в начале XX в. совершенно подавляющим оставался имперский бравурный подход, в рамках которого было невозможно приблизиться к гуманистической оценке черкесской трагедии. В советское время это было невозможно из-за тотального идеологического давления.
В постсоветский период сфера исторических исследований в нашей стране осталась в высокой степени политизированной, а в последние годы усиливающееся давление идеологии и практики политического истэблишмента на исследования в области российской истории стало доминирующим трендом.
В рамках сформировавшегося тренда роль Российской империи в истории народов Северного Кавказа оценивается как исключительно прогрессивная, а Кавказская война объявлена результатом происков зарубежных сил. Идеологические конструкты такого рода возвращают нас в 1946 — 1953 гг., когда изучение политической истории Кавказа было попросту невозможно.
Кроме того, данный подход не оставляет пространства для принятия властными институтами такого решения, которое будет основой для общественного согласия.
Представляется, что признание геноцида — это, прежде всего, проблема морального климата, в котором мы повседневно существуем. Морально нечувствительное общество, в котором находит одобрение или оправдание, под любым предлогом, совершенная жестокость, немотивированная свирепость со стороны регулярной армии во время военных действий и после, обрекает себя на повторение позорнейших страниц истории. Покаяние же, напротив, направляет всех нас к миру и сосуществованию на одной земле, в самой благоприятной атмосфере толерантности и взаимного уважения. К сожалению, сегодня мы должны констатировать, что та моральная оценка, которую дал трагическому итогу Кавказской войны для горцев Б. Н. Ельцин в 1994 г., до конца не понята и не принята современным российским обществом. Более того, на наших глазах происходит возвеличивание самых кровавых военачальников периода Кавказской войны — Ермолова, Засса, Евдокимова и прочих.
В то же время мы вряд ли можем рассчитывать на высокие нравственные оценки последствий Кавказской войны в современных российских условиях, в которых стало возможным публичное отрицание сталинских репрессий или оправдание таковых, не говоря уже о почти повседневно встречающемся отрицании холокоста.
Великий ум XX столетия Карл Ясперс в своем классическом труде «Смысл и назначение истории» писал:
«Нельзя допустить, чтобы ужасы прошлого были преданы забвению. То, что произошло, — предупреждение. Забыть — значит принять на себя вину. Надо все время напоминать о прошлом. Оно было, оказалось возможным, и эта возможность остается. Лишь знание способно пре-дотвратить ее.
Опасность здесь в нежелании знать, в стремлении забыть и в неверии, что все это действительно происходило (ведь по сей день есть люди, которые отрицают реальность концентрационных лагерей); затем в готовности послушно творить зло в качестве звена некоего механизма и, наконец, в равнодушии, которое спокойно замыкается на требовании дня, на повседневности; опасность и в пассивности бессилия, в покорности перед якобы неизбежным».
Недавно я задал такой вопрос многоуважаемому главному редактору солидного журнала «Звезда» Якову Аркадьевичу Гордину, автору ряда выдающихся книг о Кавказской войне:
«Сегодня черкесский мир, состоящий из диаспор, обращен мыслями и чаяниями к России. Наша главная проблема состоит в налаживании гуманитарной помощи сирийской черкесской общине. Мы наблюдаем крайне холодное отношение власти к нашим репатриантам, как мы их называем, и, фактически, беженцам из Сирии, чья духовная и этническая связь с исторической родиной совершенно игнорируется».
Я. А. Гордин: «Это еще одна из фундаментальных ошибок власти. «Патриотический эгоизм», не имеющий ничего общего с разумным патриотизмом, мешает прини- мать стратегически необходимые решения. В данном случае — гуманная доброжелательная помощь репатриантам, вполне материально посильная государству, благотворно для репутации России отозвалась бы по всему миру, где живут адыги. Мы печемся об «имидже России», тратим огромные деньги на фальшивые пропагандистские проекты, лишая себя куда более эффективных возможнос-тей. Таков стиль».
Сегодня с уверенностью можно сказать, что признание геноцида адыгов (черкесов) будет способствовать установлению прочного взаимопонимания и сотрудничества между государством и адыгским народом на территории российского Кавказа, а также положит начало длительному и сложному процессу воссоединения адыгов на своей исторической родине при политической и моральной поддержке многонационального российского народа и современного демократического российского государства.
Проблема, которая волнует адыгское общество в неизмеримо большей степени, чем все прочие, несомненно, важные вопросы — это проблема сохранения адыгского языка в условиях стремительной глобализации.
Самир Хотко,
доктор исторических наук.
Из очерков имперского пути
Обман генерала Евдокимова
Генерал Николай Евдокимов готов был сделать все, не щадя ни себя, ни других, лишь бы Западный Кавказ был покорен. Что касается переселенцев, он делал для них всевозможные льготы.
Оставалась только другая опасность: чтобы император не разжалобился участью черкесов и не отменил поголовного их изгнания. В этих видах проект выселения ставил перед черкесами не требование уходить из России, а предоставлял каждому на выбор: или выселяться на так называемую «плоскость», то есть низменные прикубанские земли близ Майкопа, или уходить в Турцию.
Но могла ли эта плоскость вместить всех черкесов, если бы они пожелали остаться? На этой территории могло уместиться тысяч сто народа, при наделах весьма недостаточных.
И вот начали сочинять официальную статистику, до бесстыдства уменьшавшую число черкесов во всех их племенах.
Я, к сожалению, не могу теперь на память называть цифры, но они врали, в пять или десять раз уменьшая население гор. Цифры эти были опровергнуты через два или три года самим же официальным подсчетом выселяющихся, но они и были нужны только на минуту, чтобы обмануть петербургские высшие сферы и самого императора.
Эта статистика имела, однако, свою слабую сторону, так как малочисленность горцев могла рождать мысль о том, что они, оставаясь на местах, не представляют большой опасности. Поэтому нужно было убедить императора в их непримиримости в отношении России. Этого Евдокимов лично достиг в 1861 году, уже без участия князя Барятинского, уехавшего на излечение за границу.
В 1861 году император Александр Второй прибыл на Северный Кавказ отчасти вообще для обозрения этого края, главнейшим образом же для окончательного решения черкесского вопроса, который Евдокимов, не дожидаясь окончательных приказов, фактически решал с лихорадочной быстротой. Ввиду ожидаемого приезда императора он придумал такую хитрость. Среди черкесов у него было множество «кунаков», приятелей, и он стал собирать их у себя и вел такие речи, что сам по себе он любит черкесов и вовсе не желает их выселения, а если действует против них, то только по приказаниям князя Барятинского; но вот теперь едет сам император и хочет лично говорить с черкесскими депутатами; это человек редкой доброты, желающий сделать счастливыми все народы; горцы могут высказать ему все свои пожелания с полной уверенностью, что он их удовлетворит; он, Евдокимов, от души советует им не упустить редкого благоприятного случая.
Приятели Евдокимова, увлеченные такими светлыми мечтами, рассеялись по горам, всюду распространяя внушенную им идею. Горцы, мало смыслящие в политике, легко вдались в обман. В сентябре 1861 года в наш отряд, стоявший на реке Нижний Фарс, прибыл император и собрались депутаты от шапсугов, натухайцев, убыхов и других племен. На аудиенции они с чистым сердцем изложили свои требования. Они заявили, что желают уничтожения на их землях русских укреплений и вывода войск; русских поселений на их землях также не должно быть; равным образом у них не должно быть никакой русской администрации; при соблюдении этих условий они готовы признать верховную власть русского царя и жить мирно…
Можно себе представить эффект таких требований, каких не мог бы предоставить России самый победоносный неприятель. Император убедился, что с черкесами невозможно никакое соглашение, и тут же, в сентябре, утвердил все планы Евдокимова.
И вот они с удвоенной энергией стали приводиться к дальнейшему исполнению.
Должно заметить, что горцы сначала надеялись на заступничество Европы и Турции. Они посылали туда своих депутатов. Я помню, как возвратился натухайский князь Костанук, ездивший, кажется, в Англию. С ним была большая свита. Весь его табор расположился на берегу реки Цемеса, так что из Новороссийска был очень хорошо виден. Из наших знакомых у Костанука бывал доктор Дорошевич, которого вызвали по случаю болезни кого-то из приближенных князя. Но нерадостны были вести, привозимые депутатами. Никакой помощи они не нашли. Только Турция согласилась принять переселенцев, о чем, впрочем, усиленно хлопотало и само наше правительство. Нажимая на черкесов и подгоняя их все ближе к берегу, наши, понятно, желали, чтобы на берегу было как можно больше судов для их погрузки и чтобы Турция возможно шире открыла для них свои двери. Горцев всячески побуждали скорее уходить, старались возбудить в них самостоятельное движение к переселению. С этой целью Евдокимов даже испросил ассигновку ста тысяч рублей для пособия добровольно выселяющимся семьям. Конечно, такой ничтожной суммы могло хватить лишь на самое ничтожное количество народа, но Евдокимову нужно было только пустить слух о пособиях, чтобы это побудило других поскорее сниматься с места в надежде на получение казенных денег.
Однако главным средством воздействия оставалось чистое насилие. Как я упоминал, черкесы сначала защищались, соединялись в союзы, дрались не на живот, а на смерть. Но их, конечно, всюду разбивали, и мало-помалу горцы пали духом, перестали даже защищаться.
Русские отряды сплошной цепью оттесняли их и в очищенной полосе воздвигали станицы с хатами и сараями. За ними следом являлись переселенцы-казаки и поселялись в заготовленных станицах, окончательно доделывая постройки.
Черкесы, когда уже совсем растерялись и пали духом, в большинстве пассивно смотрели на совершающееся, не сопротивляясь, но и не уходя. Не сразу можно было подняться, не сразу можно было даже сообразить, что делать, куда уходить. Но размышлять долго им не давали. Во все районы посылали небольшие команды, и эти в свою очередь разбивались на группы по нескольку человек. Эти группки рассеивались по всей округе, разыскивая, нет ли где аулов, или хоть отдельных саклей, или хоть простых шалашей, в которых укрывались разогнанные черкесы. Все эти аулы, сакли, шалаши сжигались дотла, имущество уничтожалось или разграблялось, скот захватывался, жители разгонялись — мужики, женщины, дети — куда глаза глядят. В ужасе они разбегались, прятались по лесам, укрывались в еще не разграбленных аулах. Но истребительная гроза надвигалась далее и далее, настигала их и в новых убежищах.
Обездоленные толпы, все более возрастая в числе, бежали дальше и дальше на запад, а неумолимая метла выметала их также дальше и дальше, перебрасывала, наконец, через Кавказский хребет и сметала в огромные кучи на берегах Черного моря.
Отсюда все еще оставшиеся в живых нагружались на пароходы и простые кочермы и выбрасывались в Турцию. Это пребывание на берегу было не менее ужасно, потому что пароходов и кочерм было мало.
Переселявшихся за море было свыше полумиллиона. Нелегко можно найти перевозочные средства для такой массы народа, и злополучные изгнанники по целым месяцам ждали на берегу своей очереди. Да о заготовке перевозочных средств никто и не подумал своевременно.
Турецкое правительство было застигнуто врасплох такой массой эмигрантов. А почему наше ограничилось такими ничтожными мерами, как зафрахтовка трех пароходов Русского общества, да в крайнем случае перевозило на каком-то военном судне, — я не знаю. Вероятно, оно было обмануто фальшивой статистикой и тоже не ждало многих сотен тысяч душ переселенцев. К услугам эмиграции явились частные предприниматели, которые брали с горцев большие деньги и нагружали их на свои кочермы и баркасы, как сельдей в бочку. Они умирали там как мухи — от тифа и других болезней.
Вся эта дикая травля — не умею найти другого слова — тянулась около четырех лет, достигши своего апогея в 1863 году. Бедствия черкесов не поддаются описанию.
Убегая от преследований, они скитались без крова и пищи, зимой — при двадцатиградусном морозе. Зимы, как нарочно, были необычайно холодные.
Среди черкесов стали развиваться опустошительные болезни, особенно тиф. Семьи разрознялись, отцы и матери растеривали детей. Умирали под открытым небом и в норах.
Я говорю об ужасах изгнания горцев как очевидец. Когда понуждения к их выселению докатились и до Новороссийска, все горы, окружавшие Цемесскую долину и бухту, задымились столбами дыма от выжигаемых аулов, а ночью всюду сверкали иллюминацией пожаров. Мы даже не подозревали, что наши горы были так густо заселены. Дым подымался и огонь сверкал чуть не в каждом ущелье. Эта зловещая картина стояла перед нашими глазами, пожалуй, так в течение месяца.
Потом огонь с аулов перекинулся и на леса, и в течение многих лет в великолепном лесу по Цемесу можно было видеть там и сям громадные черные стволы лесных великанов. Я был и лично на лесном пожаре по Цемесу.
В это время загнанных, растерявшихся, дошедших до полной апатии черкесов уже не боялись, и меня как-то взяли в лес, горевший совсем близко от Новороссийска. Опасности от огня не было, потому что в любую минуту можно было выйти на долину, да и пожар шел больше внизу по валежнику.
Через год-два мне пришлось видеть и остатки выжженных аулов. Один из них находился в том месте, где мы основали наш хутор.
Сколько горцев погибло за это время от всяких лишений, голода, холода и болезней — это известно одному Господу. Подсчитывать трупы по лесам и всяким трущобам было и некому, да и невозможно. Даже на берегу, где горцы находились уже под нашим надзором, массы умирающих закапывали поспешно и без внимательного подсчета. Думали только о том, чтобы трупы тифозных не распространили заразы. Отец показывал мне впоследствии места, где их зарывали (по ту сторону бухты), говорил, что трупы засыпались негашеной известью, что их было множество, но точного числа никому не называл. Не попадалось мне данных по этому предмету и в литературе.
Отдельные отрывочные известия говорят, что в Турции в разных местах скопления эмигрантов, например, из пятидесяти тысяч их умирало человек по двести в день.
Не знаю, было ли лучше у нас. Переселяющиеся погружались в Турцию по всему Черноморскому побережью, но главным пунктом выселения был Новороссийск.
Из пятисот тысяч эмигрантов, насчитываемых официальной статистикой, через Новороссийск прошло сто тысяч.
Михаил СМОЛИН.
Журнал «Москва». 2000 год
