Инвалид Горев (быль)
Тысяча восемьсот четвертого года
Рекрут брали по всей Руси. Бонапарте,
Брезгая консульством, молвил: «Я — император».
Сытая бунтами Франция иго надела;
Слабым соседям не спорить: признали с поклоном;
Сильные ж с гневом отвергли, злое предвидя.
Англия, враг коренной, поднялась кораблями,
Цезарь — ратью на суше; царь православный
К ним пристал, и с той поры началася
На десять лет война: великие сечи,
Сходки на смерть безвестных друг другу народов,
Смены царств и владык, гульбы по столицам —
С юга на север, с востока на запад; от моря
Бурным приливом к Москве и отливом к Парижу.
Вдоволь стоило денег, и крови, и плача
Всем, покуда бог, виновника скорбей
Свергнув с престола, по смерть не запер в неволю.
Видели мы чудеса; с трудом им поверят
Внуки. Вначале никто их не чаял; но просто
Воинов новых, взамен отставных и умерших
Двух с пятисот, по всей Руси набирали.
Волости Спасской крестьянин Макар Еремеев,
Горев по прозвищу, младший в семье из трех братьев,
В город губернский свезен. В присутствие: годен!
«Лоб!» Забрили. Пошел он на царскую службу.
Биться с врагом. Поплакал он на прощанье.
Есть и о чем: жена у него молодая,
Сын по девятому году, парень отменный,
Умный, красавец, весь в матушку Мавру Петровну.
Вот на нее поглядеть, так сам надорвешься:
Словно вдова безмужняя, голосом вопит.
Слезы ручьем! А сколько слов причитает
Ласковых мужу, колючих — себе с сиротою!
Вспомнить невмочь, а где пересказывать? Деверь,
В сани ее посадив, увез уж насильно.
Горев с другими пошел в свой полк гренадерский.
В п_о_лгода там обучился приемам ружейным,
Шагу, заряду, пальбе, глазам, поворотам,
Словом, всему, что знает исправный служивый.
В пору как раз. Полкам поход за границу.
Спешно в Австрию звали на выручку русских.
Всем не вдруг поспеть. Кругом на передних
Враг налег. Пробились штыками навстречу
Братьи, идущей к ним с отцом-государем.
Стали лицом к лицу противники в битву:
Тут цветки созрели в ягоды волчьи,
Тут легло людей, что в жатву колосьев,
Кровь лилась, что брага на свадебном пире.
Горев сражался, покуда ноги держали:
Рана в плече от осколка гранаты; другая
Пулей в ляжку; пикой в левую руку
Третья; в голову саблей четвертая; с нею
Замертво пал! Разъезд неприятельский утром
Поднял, а лекарь вылечил. Пленных погнали
Всех во Францию. Минул год с половиной;
Мир заключили, вечный, до будущей ссоры.
С миром размен; и многих оттоль восвояси
Русских услали. Забыли о бедном Макаре!
Беден всяк вдали от родины милой;
Горек хлеб, кисло вино на чужбине:
Век живи, не услышишь русского слова!
В Бресте дали им волю кормиться работой.
Русскому только и надо; и трое французов
С ним не потянутся; наш увидит чужое —
Сметит; и вмиг переймет; они же, бог с ними:
Смотрят на наше, да руки врознь, а не сладят!
В теплом краю от стужи дрогнут всю зиму;
Жгут в очагах, дрова переводят, а печи
Нет догадки сложить!.. Премудрые люди!
Тем да сем промышляя, нажился Горев;
Выучил ихний язык, принялся за грамоть,-
Нашу он знал,- и мог бы там поселиться.
Дом завесть и жену: позволяли; и денег
Дали б казенных на первый завод; но Макару
Тошно навек от святой Руси отказаться,
Некрестей в свет народить с женой беззаконной.
Думает: «Вырос ли Федя, мой парень отменный?»
Тужит: «Жива ли красавица Мавра Петровна?»
Наполеон меж тем взять новое царство
Вздумал: Гишпанию алчному надо вдобавок!
С сыном король не ладил. «Милости просим
В гости!- сказал Бонапарте:- Соседнее дело,
Мир». Те спроста приехали; он их, лукавый,
В ссылку обоих за стражей; и землю с народом,
Брата как куклу им в короли, и присвоил.
Ладно бы все, да лиха беда: не даются!
Силой бери! И полк за полком, через горы
Рать повалила, всякое племя земное.
С прочими вечные слуги французов — поляки.
С ними наши, кто был в полону. И Макару
Велено вновь под ружье, под ранец в полпуда:
Бейся насмерть, а не за матушку Русь, а уж бог весть
За что! На смех играет судьба человеком!
Люто стал за святыню народ богомольный:
С ядом, не только с мечом. И даром что Горев,
Истый наш брат христианин, не грешен в кощунстве,
Не драл икон, не сквернил церковных сосудов,
Даже других унимал, не бояся насмешки,-
Все бы плохо попасть чернецам либо черни.
В том и зло, что правый вравне с виноватым
Гибнет в смуте войны и горячек мятежных:
Где разбирать? Господь на том свете рассудит!
Но бог милостив был и вывел Макара
Жива-здорова, немногих в числе, как пришельцев
Дочиста смел с земли своей полуостров.
В то же время другую войну на противном
Света краю завел губитель; и войска
Столько с ним, что в месяц двадцать пять тысяч
Тратить мог: его ж окаянное слово!
Шли к Москве напролом, и дорого стоил
Каждый шаг на Руси, но вождь не жалеет:
Много в запасе! Пусть лягут на приступах тьмами,
Две под Смоленском, четыре в полях москворецких,
Лишь бы нам величаться в Кремле златоверхом.
Бог попустил, на кару гордыни. Кутузов,
Вечная память ему, сшепнулся с морозом;
Выбрал крепкое место, так, чтобы мимо
Взад ни вперед ступить нельзя супостату;
Выждал, и стал вымораживать, словно хозяин
Из дому вон тараканов. Недруги в драку:
Нет удачи! Погреться? -Заперты двери.
Съесть бы! — Падерой конской лакомись вволю.
Бегство пошло; тут меч, и голод, и холод —
осе против них: живые шатались как тени;
Мертвыми путь усеян: на версту сотня!
Вождь ускакал восвояси за новою ратью;
Наша вперед, а немцы к ней приставали:
Первый — преемник Фридриха, после и цесарь;
Там и все. Числом встречались уж равным;
Либо, как в Кульме, малым великое дело
Делалось, к диву военных, к спасению мирных.
Царь хвалил, чужие сказали спасибо:
Лестно было назваться воином русским.
Бедный Макар! где ты был? что делал? Он жадно
Слушал вести, носимые шумной молвою;
Скрыть бы хотели, но шило в мешке не таится.
Рейн перешли, во Франции русские. Сильно
Сердце забилось у Горева; птицей из клетки
Рвется в стан земляков: «Не стыд ли, не грех ли
Здесь злодею служить? Палит он из пушек
В наших, а я за него ружье заряжаю!
Надо бежать; лишь ноги становятся хилы,
Бок от раны болит и ломит к ненастью.
Ну! да с богом: авось дойду». И сберется.
После раздумье возьмет: «С ума ли я спятил?
Сто ли верст пути? Нет! — тысяча будет.
Схватят, воротят, судом расстреляют как труса:
Английских пуль испугался-де; русское имя
Втянут в поклеп; а там одному мне не много
Сделать: Гореву взять Париж не под силу!
Волей разве служу, не по долгу присяги?
Рад бы в Сибирский, да в рай грехи не пускают».
Он бы решился; но не было воли господней,
Новый искус судившей долготерпенью,-
Пятую рану, в ногу пониже колена,
Меткий Ростбиф хватил его под Тулузой.
Кончилась тут и война. Бонапарте на остров
Эльбу уплыл, а новый король из Бурбонов,
Умный старик и русским давно благодарный,
Всех велел отыскать, снабдить и отправить
В родину: так возвратился Горев в Россию.
Срок не дошел, но раны сочлися за годы:
В чистую! Вольный казак! Не стар еще: сорок
С чем-то. «Лишь бы жива была Мавра Петровна,
Радость моя, да Федя, парень отменный,
Вырос в люди, мой свет: за все слава богу!
С ними я так заживу, что горя не вспомню;
Буде же вспомнится прошлое, вдвое веселья».
Так Макар Еремеев, по прозвищу Горев,
Едучи в дом, рассуждал. Все новое платье
Сшил, как д_о_лжно иметь солдату в отставке,
Сиречь при деньгах: он сберег их на случай,
Так, что мог нанять лошадей и одеться,
Даже годик прожить. Жене он в подарок
Вез прекрасный платок французский. А сына
Чем подарить? «Дитя? Чего ему надо?»
Вот, как ближе подъехал к той волости Спасской,
Спрашивать стал на кормежках Макар у хозяев,
Жив ли, здоров ли тот-другой из знакомых.
Диво ему: про многих вовсе не знают,
Тех же, что знают, куда налицо их не много,-
Помер, в бегах, на службе, ушел да уехал;
Дома, да хвор, с Николы лежит на полати.
Страшно своих помянуть. Собрался насилу
С духом. Ответ был надвое, больше хороший:
«Федор Макарович жив и здоров; обзаконен
Третий уж год на дочери земского, Вере
Карповне. Тесть пожалел приданого, правда;
Но ведь им же — всё, как схоронят скупого.
Зять и сам не беден; семья их большая
Вымерла вся в тот год, как пленных французов
Гнали, и мы от них чумели; остался
Он да дура Маланья от старшего дяди». —
«Где же мать у него?» — «А бог ее знает!
Мы не знавали; на свадьбе хлебом и солью
Благословляла вдова Агнея-просвирня».
Охнул Горев: «Красавица Мавра Петровна!
Царство небесное! грусть заела в разлуке».
В самое Преображенье, в престольный их праздник,
Прибыл Макар в село, и прямо к обедне.
В церкви все ново: иконы и утварь и ризы.
Поп — молодой, из ученых; дьякон и схож бы
С сыном старого, только велик и дороден;
Причет — ребята; свечу лишь выносит все тот же
Тихон-бобыль, но оглох и от лет полоумен.
Церковь битком набита; узнал до десятка
Горев, но ждет с терпеньем, как кончится служба.
«С миром!» К кресту приложились. У выхода давка.
Вот купчиха нарядная, в ферезях, в бусах,
Толстая, кровь с молоком, то с той, то с другою
В губки чок да чмок, и сорокой лепечет.
Вот попадья к щеголихе: «На чашечку чаю,
Матушка, к нам!.. Пожалуйста, Мавра Петровна!»
Горев глядь: она. В чаду от восторга!
Прямо к ней: «Сокровище! свет ненаглядный!
Радость! узнай: я муж твой». — «Мертвец! помогите,-
Крикнула та,- я мертвых боюся до смерти».
Женщин сбежалось; им на руки так и упала
В обморок; в дом увели, на кровать, и от шуму
Заперли дверь — он только и видел хозяйку.
Говор в народе, спросы и суды, и ряды:
Знай вертись, служивый, на все на четыре.
Вот — борода седая, купец долгополый,
С брюхом, с медалью: — «Кто ты, брат, и откуда?» —
«Здешний крестьянин, потом солдат государев;
Был в полону, в отставку выпущен; Горев
Прозвищем; здесь вот сошелся с женою». —
«Спорить в другом не хочу; но Мавры Петровны
Звать женой не моги: то прошлое дело;
Нынче я ей муж. Оставь нас, а паче
Ей не кажись: сердечная бредит с испуга.
Бог простит по незнанью; но полно ж, приятель».-
Молвил купец и пошел. Счастлив же он! Горев
Чуть не вцепился в важную бороду. «Некресть! —
Воскликнул: — взял жену от мужа живого!
Слыхан ли грех такой в земле православной?»
Жалко стало всем. Отец Иннокентий,
Спасский священник, отвел Макара в сторонку,
Начал ему толковать, что он понапрасну
Ропщет: «Солдатской жене позволяют законы,
Буде целых семь лет нет вести об муже,
Выбрать другого. Чистый брак и безгрешный!
Можно жалеть; но, если жена изменила,
Должно славить все к благу творящего бога».
Горев смолк, как вдруг одетый прекрасно,-
Синий кафтан, кушаком подпоясан персидским,
Порты — черный плис, сапожки с оторочкой,-
Добрый молодец, сняв пуховую шляпу:
«Батюшка,- молвил,- я сын ваш Федор; из церкви
К батюшке-тестю прошел и о вашем приезде
Сведал сей миг. Пожалуйте: просит покорно
Карп Демьянович; мы с женою и с дочкой
Ждем отцовского вашего благословенья».
Капля меду в Горева чашу! Заплакал,
Стал целовать в уста и в ясные очи;
Сын с почтеньем в плечо. Пошли они. Вера
Карповна с дочкой грудной ждала на крылечке:
Новая радость и слезы; вышел и земский;
В избу зовет. Макар вошел, помолился,
Отдал поклон хозяину, сел под святыми.
Стол накрыт; и водка на нем, и закуска;
Редька с маслом, икра и соленые грузди.
Водку сын, а пиво сноха, а хозяин
Сам предлагал съестное: «Подчивать гостя
Стыдно икрой: солона, дорогая покупка.
Грузди отменные; нынче родилось их пропасть,
Некуда было девать — на здоровье покушай».
Гость про себя усмехнулся хитрости скряги:
«С ним мне не жить, и дети мои не такие;
Если б жена…» И об ней спросил он у Карпа.
Карпов рассказ не радостный: «Мавра Петровна
Вскоре слезы утерла; с первого лета
В села на праздники, в город на торг разгулялась.
Сына бог берег сироту, да Ульяна,
Тетка бездетная; матушка — новых гадала.
Деверь журит, невестка советует: сказки!
Слух как прошел, что полки воротились, а Горев
Долго жить приказал,- поминайте как звали!
Скарб свой в узел и в мир крещеный на промысл.
Пузин купец (имел он хозяйку в чахотке)
Нанял Мавру. Любить да жаловать! Словом,
Прежде смерти больной, запасся здоровой.
Пузин дурак, а Мавра не дура: в купчихи!
Сладила с ним. Но долго с полком и с попами
Не было ладу: бумаги не шлют, не венчают!
Срока жди, как зачтут пропавшего мертвым.
Ждать! Дождались. Вот третий год в половине,
Свадьбу сыграла, с сыном в одно воскресенье,
В разных церквах; а нынче впервые к приходу,
Знать за грехи, изволила мужу навстречу.
Оставь же ее, да отпой-ка Спасу молебен!»
Так рассказывал Карп, а Федор и Вера
В путь собирались; пять верст до ихней деревни.
Звали отцов. Макару диковина: в гости
Просят домой! От старого трудно отвыкнуть!
Земский вертится: «Рад бы я вашей хлеб-соли,-
Съехать на чем? Лошаденки устали от пашни.
Всем же в одной телеге будет и тесно». —
«Люди живут в тесноте, разместимся,- сказала
Вера Карповна,- мы в задок и с Танюшей,
Федор Макарович — править на козлы, а свекор-
Батюшка с ним как-нибудь: служивый не взыщет».
Больно служивому: свекром сноха помыкает.
«Нищим считает солдата,- ворчал он сквозь зубы,-
Батькина дочь! Погоди: ужо мы исладим!
Быть покуда так — что спорить с бабенкой?»
Сели, поехали. Горев и вправо и влево
Пялит глаза; увидит знакомое, вскрикнет:
«Каменка речка! Мельница! Гать! За пригорком
Церковь Архангела! как видна издалеча!»
Снял фуражку и крестится. «Федор, а где же
Лес-березничек?» — «Срублен лет уже с восемь».-
«Жаль! грибы росли».- «Мужики распахали:
Рожь растет».- «Гляди-ка и наша Желниха!
Против часовни наш дом». И крестится снова.
Спрыгнул к воротам и в избу бегом. «Не ходите,
Батюшка,- молвил сын,- у нас переделка:
Печь кладут и пол; живем во светелке,
Стряпаем в бане».- «Да! — молвила Вера: — Куда же
Батюшку-свекра на ночь положим? Нам места
В горенке мало самим с дитятью. Из бани
Разве Маланью выслать к соседу?» — «Не выйдет,-
Федор ответил,- насильно, что ли, прогоним?
Люди и то болтают, что худо содержим
Дуру; пожалуй, возьмут да тяжбу подымут.
Батюшка — гость, а сестра — половинщица в доме».
«Так-то! — подумал Макар: — охти мне! ошибся!
Полно, дарить ли им платок мой французский?»
Грудью мать накормила Таню крикунью,
Стала в зыбке укачивать. Батюшка земский
Стол накрыл. Хозяин убрал повозку.
Дура Маланья с хлебом вошла и, чужого
Видя, «Кто он?» — спросила. Ей Федор: «Сестрица,
Дядя тебе; отец мой; служивый в отставке».-
«Свой? Здорово, родимый! А что же ты, дядя,
Руки поджал как гость? Не дурак ли? Я дура
Тоже, а делаю дело; встань на подмогу.
Вместе обед принесем; настряпано много:
Шти, колобки, селянка, брюквенник, студень,
Каша, грибы и кисель овсяный с ситою».
Гореву в гнев, но видит: другие смеются,-
Сам рассмеялся, подумал: «Обида ль от дуры?»
Блюда пошел носить со стряпухой Маланьей.
После стола, поздравив служивого, выпив
С ним за счастливый приезд, пустились в расспросы:
«Что, и где, и как?» Рассказывал долго
Службу, походы, сраженья, плен свой и выпуск
Горев, как все, мешая с былью и небыль,
Вдаль бы занесся, видя, с каким любопытством
Слушают; земского слово подрезало крылья:
«Знаешь ли что? — сказал он: — ведь сделал ты глупость,
Сват Еремеевич, буде во всем тебе верить!
Если б завелся ты не у родимых —
Лучше бы: жил бы сам по себе и большего
В доме не знал и хлеб бы ел не хозяйский.
Право, так! Ястреба ты променял на кукушку».
Видит Макар, что так, а сознаться охоты
Нет. «Заткну им глотку; знай, что не даром
Хлеб едим»,- подумал, ив пазуху руку;
Вынул сложенный в чистой бумаге французский
Белый платок, ни дать, ни взять, что турецкий:
Также по всем углам большие разводы,
Пестрые, будто цветы, и узорные каймы,
Дорого стоил. Горев свой ценный гостинец
В руки снохе с торжественной подал улыбкой.
Первый прием был впрямь торжеством: любовались,
Чудились, ахали, кланялись, благодарили.
Вера Карповна в нем перед зеркало. Прелесть!
Смотрится, прочь не отходит; ангел Танюша
В люльке ревет, хоть уши зажми: и не слышит!
С час платок для всех был думой и речью;
Там — в бумагу, в сундук; вечерять; за Прошкой
(Мальчик соседний, страстный ямщик и наездник)
Тестя домой проводить; разбираться к ночлегу,
Всяк на место свое, и Макар на сушило.
Тут, устроив бивак средь кадок, бочонков,
Хмелю, лопат, мешков, рогож и веревок,
Спать ложась, вздохнул он. «Что же со мною
Будет? первый день таков, а другие?..
Полно, солдат! Не тужи, удалая! Не думай!..
Страшен сон, да милостив бог; мудренее
Вечера утро». Заснул, утешаясь надеждой.
Утром рано застал он сына за делом
Письменным; земский Карп, грамотей через н_у_жду,
Зятю сдал бумаг и счётов обузу,
С долей, при том, в барышах. Макару — находка
«Федор,- сказал он,- пишу я исправно, без дела
Жить — и скука и стыд: сдай эту работу
Мне, досужней будет тебе на другую».
Сын, не вдруг, обдумав, ответил: «Пожалуй!»
Горев за делом: чинит, чертит и пишет
Ведомость, сказку, записку, словом, бумагу;
Пишет на славу, на диво всей волости Спасской.
Грамоты выучен он не на медные деньги;
Чистым брал серебром московский учитель
Князя Селецкого. Князь — Макаров ровесник,
Выкормок груди одной; кормилицы сына
К братцу водили играть, и учили их вместе
С год, до отъезда в столицу княжого семейства.
В почерке сила своя, а в смысле другая.
Всю перерыв до листа лоскутную кипу,
Видит бестолочь Горев: очередь сбита,
Пропусков тьма, а инде записано дважды,
В справках ошибки, и в счетах неверны итоги.
Он, как усердный делец и честный служивый,
Сыну все показал: «Поправить,- мол,- надо».
Тот туда и сюда: «Без батюшки-тестя
Мне-де нельзя; оно же вам, батюшка, трудно,
Мы уж кой-как»… (себе на уме — «наплутуем»).
Взял бумаги и запер. Отец в недоумье:
«Что не в угоду?» Не глуп, а зело недогадлив,
Кончив одно, за что другое приняться?
В поле — плохой работник: отвычка и раны;
Воду таскать, колоть дрова и лучину,
Нянчить внучку, когда родимой не время,-
Радости мало во всем; а горше под старость
Быть меньшим, и где же? — в родительском доме.
Сын и сноха — хозяева; Таня, их ангел,
Как ни мала, что хочет — то делает; земский
Вживе клад, а сдохнет — вдвое и дорог;
Дура Маланья все ж половинщица; дай-ко
Денег Мавра Петровна,- матушкой будет.
Батюшка что? Седьмая спица, сердечный!
Вкралась скорбь, змеей обвилася по сердцу,
Есть, ни пить не дает и сон прогоняет.
Злее нет болезни; чуму и холеру
Худо, а лечат врачи; но кто же от скорби
Врач? К кому прибегнуть? К господу-богу.
Молится Горев; чуть обедня — ив церковь.
В постный праздник Усекновенья предтечи
После службы зашел он к земскому-свату;
Гостя застал: слуга господский по платью!
«Чей?» — спросил. «Селецкого князя».- «Какого?» —
«Князь один: Александр Михайлович».- «Разве
В Бареве он?» — «Давным-давно».- И Макару,
Знать, любопытному, все рассказал он подробно:
«В гвардии князь служил лет десять; в походе
Прусском был капитан, полковник на новый
Год, и женился; выбрал невесту из немок,
Софью Романовну, дочь старика генерала;
Как по фамильи — не в память: мудреная, с фоном.
Славная барыня, даром что немка! Как с мужем
В душу жила! Добра как много творила!
Как умела по-нашему! Русская словно!
Бог ей не дал веку: на первом ребенке
Стала хилеть, со вторым скончалась. С печали —
Князь в отставку, свету челом, да в деревню.
Только и было отлучки в год ополченья.
С ним в чужие края ходил ненадолго;
В прочем — ни пяди. Живет келейным монахом,
Тешится Мишей сынком и сам его учит
Он охотник учить; на выбор крестьянских
Взял с полсотни ребят, и в Бареве школу
Для пользы крестьянской завел: присмотр и порядок!
Старшим — бедный поручик с ногой-деревяшкой
Ундер гвардейский под ним и два рядовые.
Видно, что были служивые; правда, до гроба
Хлеб им, приют, содержанье и — доброе слово».-
«Нынче дома ли князь?» — «И, ведомо! Завтрв
Он имянинник; гости будут, и в город
Ездил я за тем — купить из припасов.
Завтра в нашем селе что светлая пасха».
Горев думать: «Барин добрый, полковник
Мы с ним играли: дай, схожу я поздравлю
С ангелом! Там же покойница спит на кладб_и_ще —
Матушка: чуть ее помню; но все по усопшей
Богоугодное дело — отпеть панихиду».
Княжий закупщик уехал; Макар же, чтоб лишних
Верст не мерять, в Спасском остался до _у_тра.
Встал с зарей, оделся чисто и с солнцем
В ход пошел; а ходу часа ему на два.
В Бареве все на ногах; пестреет народом
Красный двор: мужики кто в синем, кто в смуром;
Бабы в кат_а_х, в стамедных цветных сарафанах;
Дичи, ягод, меду, яиц, полотенец
(Барину всё на поклон) разложено пропасть.
Парни все под гребенку, в сереньких куртках,
Бойкие, бегают; издали смотрит служивый
Важный, о двух крестах и о двух же медалях.
Горев вежливо с ним в знакомство, в беседу:
То, да се, да житье каково? — «Хорошо бы.-
Тот в ответ,- да мало нас, а мальчишек
Много баловней. С прошлой недели товарищ
Слег в больницу от старых свинцовых орехов.
Я да ундер. Поручик, его благородье,-
С князем либо с князьком; ему ж не по чину
С нами: взглянет, прикажет, что надо, и полно.
Хочем просить еще бы кого, да не сыщешь
Скоро нашего брата здесь в околотке».
Вот меж тем и звон пошел с колокольни;
Вот из дверей на крыльцо офицер колченогий;
Жалко! лет тридцати, и собою красавец:
«Смирно,- мол,- братцы; князь сейчас!» И притихли.
Подлинно, з_а_ словом, сам имянинник, и с сыном
(Что за дитя: херувим!) выходит. Поклоны
Тут от всех, поздравленья, подарки; хозяин
Ласково всем отвечал и после обедни
В гости звал пировать. Тут выступил Горев:
«Здравья желаю, ваше сиятельство».- «Здравствуй,
Брат сослуживец. Давно ли здесь и отколе?
Как зовут?» — «Нельзя меня вам припомнить:
Очень давно; а меня знавали вы». — «Стыдно,
Только забыл: виноват; скажись».- «Я — Макарка,
Сын кормилицы Домны; звалс_я_ постреленком».
Князь улыбнулся, и в бледном лице его краска
Вдруг проступила: взыграли детские лета.
«Помню,- сказал он,- очень помню! Спасибо,
Старый знакомый, что ты навестил. Не подумай:
В шутку — твой приход мне лучший подарок.
Домна рассталась с детьми, чтоб ехать с питомцем:
Столько любила! Мне грех забыть, и на память
Каменный крест поставил ей на могилу». —
«Бог за милость продли вам несчетные годы,-
Молвил Макар,- и сыну и внукам во веки».
Оба рады бы всплакать, да совестно. Странно!
Нет похулы в слезах, а люди смеются.
Вот трезвон, и в церковь пора. От молебна
Князь — к себе отдохнуть, и призвал Макара:
С детства его не видав, хотелось проведать,
С толком ли он человек и многого ль стоит.
Горев делом смекнул; рассказывал просто,
Лишних слов не вводя. Довольно и правды:
Пусть формуляр в Желнихе; свидетельство ранам
Носит он за пятью печатями на теле.
Речь складна: дураком не создан с природы;
Видел не мало всего, а вытерпел боле:
Мог поумнеть. Искони несчастье и разум
Вместе свыклись, друг не ходит без дружки —
Ум и кличет беду, и крепится бедою.
Князю понравился Горев; открыл он бумажник,
Вынул сто рублей: «Возьми-ка, служивый!»
Тот не берет. «Ты, друг мой, чинишься напрасно.
Верю, своих у тебя есть сотня, другая;
Но и третья не лишняя: так ли?» — «Бесспорно,
Ваше сиятельство: деньги хлеба не просят,
Хлеб же дают; но взять от вас не посмею». —
«Как! почему?» — «Есть просьба, крайняя нужда:
Сто ли рублей? Не в пример: в ней страшно отказа». —
«В чем? Скажи». — «Ох, ваше сиятельство, худо
Дома житье! Четвертая нынче неделя:
Ст_о_ит года царской службы. Бывало,
Холод, грязь, сухарей ни крошки, а весел:
Люди с тобой! Угольком на биваке закуришь
Трубку — соси да болтай, и голод не пикнет;
Перевязь чистишь, суму, ружье — и не скучно.
Черные дни втерпежь, а мало ли красных?
Здесь кому, на что я годен? На вымет!
Поздно нашего брата учить послушанью;
Знаем давно, и рады, лишь был бы начальник.
Кто в полку?- Офицер, дворянин благородный,
Ундер, фельдфебель, наш брат: поумнее, постарше,
Тем и вышел; знает чин чина — и любо.
Как же я покорюсь снохе либо сыну?
Пусть и грубости нет, а всё уж большие;
Всё их воля, и я… » Примолк, опасаясь
Князю наскучить и в сердце растрогать кручину.
«В чем же,- князь спросил,- ко мне твоя просьба?» —
«Будьте отцом! У вас здесь школа ребятам,
Учат и смотрят солдаты. Как тех, осчастливьте
Так и Макара! Горев другого не хуже.
Рад стараться до крови капли; ни платы
Мне, ни одежи не надо; останусь доволен
Харчем и пойкой: вам не в убыток, а я бы
Вечно бога молил; и только надежды:
Он да вы». — «Ты просишь слишком умильно,-
Князь отвечал: — давно бы попросту молвил,
Мне ж человек и нужен вместо больного». —
«Слышал, ваше сиятельство; то мне и духу
Придало: так уж я боялся!» — «Чего же?» —
«Сам не знаю путем,- куста, как ворона!
Сорок лет хожу по мытарствам: напуган!» —
«Песня с концом; но мы не согласны в условьях:
Даром слуг не беру, плачу по окладу.
Брату грудному прибавил бы,- прочим обидно.
Эту же сотню возьми не в счет, а в подарок».
«Ваше…» — «Молчи! Горазд ли ты грамоте русской?»
Радостный Горев тут и сам усмехнулся:
«Разве изволили вы забыть Аполлоса
Саввича с длинной указкой? — Смешон был покойник
В розовом фраке и взбитых пуклях под пудрой».
«Но тому давно: ты мог разучиться».
«Новую выучил в Бресте; французскую». — «Право?
Честь и хвала! Без нее обойдемся, однако.
Прямо теперь явись к поручику; скажешь
Наш уговор, а там — знай его благородье».-
«Слушаю, ваше сиятельство!» — «С богом, за дело».
Горев с тех пор спокойно там проживает,
Даже доныне. Школа давно уж закрыта,
Вслед за тем как сам основатель скончался.
Князь Александр Михайлович, зная, что редко
Сын с отцом согласен в образе мыслей,
Зная при том, что мертвый живым не указчик,
Только одно приказал в завещанье духовном:
«Трем инвалидам по смерть давать содержанье
Прежнее, с тем, чтоб они учили крестьянских
Мальчиков,- всех безденежно, кто пожелает».
Князь молодой на службе. Бедный поручик
Стал богат по жене, единственной дочке
Пузина с первой супругой. Мавра Петровна
При смерти долго лежала во время холеры;
Бог умудрил в болезни — дала обещанье,
Буде встанет, пойти в монастырь,- исцелилась;
Каясь в вине, упала в ноги Макару;
С ним и со всеми простилась в любви и постриглась.
Пузин хлопочет с попами о третьей женитьбе.
Карп Демьянович помер, и Танюшка ангел
С ним на сутках: от крику случился родимец;
Так что Федор и Вера радость и горе
Вдруг получили: земский оставил им денег
Кучу; дети все мрут — хоронят да плачут!
Дура Маланья смеется над ними и часто
Дразнит назло: «Вот вам за то, что Макара-
Дядю обидели! Бог вас проклял, и ничто».