Лицо классового врага
I. Буржуй-нуво
*
Распознать буржуя —
         просто
(знаем
   ихнюю орду!):
толстый,
      низенького роста
и с сигарою во рту.
Даже
    самый молодой —
зуб вставляет
      золотой.
Чу́дно стрижен,
          гладко брит…
Омерзительнейший вид.
А из лы́синных целин
подымается —
      цилиндр.
Их,
 таких,
    за днями дни —
раздраконивал
      Дени
*
.
А буржуй —
        завел бородку
(зря соваться —
         нет причин),
влез,
    как все,
        в косоворотку
и почти
      неотличим.
Вид
 под спе́ца,
         худ с лица —
не узнаешь подлеца.
Он вшой
       копошится
            на вашем теле,
никак
     не лезет
      в тузы,
гнездится
    под вывеской
          разных артелей,
дутых,
   как мыльный пузырь.
Зал
 парадных
      не любит он,
по задворкам
      ищите хвата.
Где-то он
    закупает лен,
где-то
     хлеб
    у нас
      перехватывает.
Он лавку
       украсит
       сотнею ваз…
Куда
    государственным органам!
В такую
   любезность
           обсахарит вас,
что вы
   прослезитесь растроганно.
Не сам
   штурмует,
       тих да хитёр,
сначала
   движется
       парламентёр:
он шлет
      в канцелярский за́мок
своих
   расфуфыренных самок.
Бывает,
   раскиснет партиец иной:
— И мне бы
       влюбиться
             в звезду из кино! —
мечтает,
      ничем не замаран…
А частник
    встает
       за его спиной,
как демон
    сзади Тамары.
«Не угодно ли взаймы?
Что вы?
   Ах!
    Сочтемся мы!..»
И идет
   заказ
       на сии дрова
в артель
   гражданина Сидорова.
Больше,
      Сидоров,
подноси
      даров!
И буржуй,
    от чувства великого,
из уральского камня,
         с ласкою,
им
 чернильницу с бюстом Рыкова
*
преподнес
    в годовщину февральскую.
Он купил
    у дворника брюки
(прозодежда
        для фининспектора), —
а в театре
    сияют руки
всей игрой
    бриллиантного спектра.
У него
   обеспечены рублики —
всем достояньем республики.
Миллионом набит карман его,
а не прежним
      советским «лимоном»
*
.
Он мечтает
    узреть Романова…
Не Второго —
      а Пантелеймо́на
*
.
На ложу
   в окно
         театральных касс
тыкая
     ногтем лаковым,
он
     дает
   социальный заказ
на «Дни Турбиных» —
            Булгаковым
*
.
Хотя
 буржуй
       и лицо перекрасил
и пузо не выглядит грузно —
он волк,
   он враг
         рабочего класса,
он должен быть
         понят
         и узнан.
Там,
 где речь
        о личной выгоде,
у него
      глаза навыкате.
Там,
 где можно пролезть
          для своих нажив,
там
 его
   глаза — ножи.
Не тешься,
    товарищ,
          мирными днями.
Сдавай
   добродушие
          в брак.
Товарищи,
    помните:
          между нами
орудует
   классовый враг.
II. Новый кулак
Кулака увидеть —
       просто —
посмотри
        любой агит.
Вон кулак:
    ужасно толстый,
и в гармошку сапоги.
Ходит —
       важный,
воло̀сья —
    припомажены.
Цепь лежит
       тяжелым грузом
на жилетке
    через пузо.
Первый пьяница
       кулак.
Он гуляка из гуляк —
и целуется с попами,
рабселькорам на память.
Сам,
 отбился от руки,
всё мастачат
        батраки.
Сам,
 прельщен оконным светом,
он,
 елозя глазом резвым,
ночью
   преда сельсовета
стережет
       своим обрезом.
Кулака
   чернят —
       не так ли? —
все плакаты,
        все спектакли.
Не похож
       на кулачество
              этот портрет.
Перекрасил кулак
       и вид
             и масть.
Кулаков
   таких
      почти и нет,
изменилась
    кулачья видимость.
Сегодня
      кулак
      и пашет,
            и сам
на тракторе
       прет, коптя,
он лыко
      сам
        дерет по лесам —
чтоб лезть
    в исполком
            в лаптях.
Какой он кулак?!
       Помилуй бог!
Его ль
   кулаком назовем?
Он
 первый
    выплатил
         свой налог
и первый
    купил заем.
А зерно —
    запрятано
чисто и опрятно.
Спекульнуть получше
на голодный случай.
У него
   никакого батрачества,
крестьянин
    лучшего качества.
На семейном положеньице, —
чтоб не было
      зря
       расходца,
каждый сын
        весною женится,
а к зиме
      опять расходится.
Пашут поле им
         от семи до семи
батраков семнадцать
под видом семьи.
Попробуй
    разобраться!
Иной
     работник
         еще незрел,
сидит
      под портретом Рыкова,
а сам у себя
       ковыряет в ноздре,
ленясь,
   дремля
      и покрикивая.
То ли дело —
      кулак:
обхождение —
      лак.
Все дворы
    у него,
       у черта,
учтены
   корыстным учетом:
кто бедняк
    и который богатый,
где овца,
      где скот рогатый.
У него
   на одной на сажени
семенные культуры рассажены.
Напоказ,
      для начальства глазастого,
де —
    с культурой веду хозяйство.
Но
 попрежнему —
          десятинами
от трехполья
        веет сединами.
И до этого дня
      наш советский бедняк
голосит
   на работе
       «Дубину»,
а новейший кулак
       от культурнейших благ
приобрел
    за машиной машину.
«Эх, железная,
      пустим
*
.
Деревенщина —
           сама пойдет.
Заплатит, —
        получим
         и пустим».
Лицо приятное,
         ласковый глаз,
улыбка
   не сходит с губ.
Скостит
   на копейку
          задолженность с вас,
чтоб выпотрошить —
         рупь.
Год, другой —
      и вся округа
в кабалу
   затянута туго.
Трут в поклонах
          лбом о́нучи:
«Почет
   Иван Пантелеймонычу».
Он добряк,
    но дочь, комсомолку,
он в неделю
        со света сживет.
«Где была?
    Рассказывай толком!
Набивала
    детьми
       живот?»
Нет управы.
       Размякло начальство
от его
     угощения частого.
Не с обрезом
        идет под ве́чер, —
притворясь,
       что забыл о вражде,
с чаем
   слушает
      радиоречи —
уважаемых вождей.
Не с обрезом
        идет
       такой мужик.
Супротив милиции…
         Где ж им?!
Но врагу своему
          сегодня
          гужи
он намажет
    салом медвежьим.
И коняга,
       страшась медведя,
разнесет
      того, кто едет.
Собакой
      сидит
      на своем добре.
У ямы,
   в кромешной темени,
зарыта
   деньга
      и хлеб, —
          и обрез
зарыт
     до поры до времени.
Кулак орудует,
      нечего спать.
Будем крепче, чем кре́мни.
Никаким обрезом
       обратно и вспять
не повернуть
        советского времени.
Хотя
    кулак
    лицо перекрасил
и пузо
   не выглядит грузно —
он враг
   и крестьян,
          и рабочего класса,
он должен быть
         понят
         и узнан.
Там,
 где речь
        о личной выгоде,
у него
   глаза навыкате.
Там,
 где брюхо
      голодом пучит,
там
 кулачьи
    лапы паучьи.
Не тешься,
    товарищ,
         мирными днями,
сдавай
   добродушие
          в брак.
Товарищ,
       помни:
          между нами
орудует
   классовый враг.