by him in Salambo and the Jewish choruses, when he took but little thought of the coarse muzhik. Be it remarked that the greater part of his ideal style [in, for example, Boris Godunov], such as Tsar Boris's arioso, the phrases of Dmitriy at the fountain, the chorus in the boyar duma, the death of Boris, etc., were taken by him from Salambo. His ideal style lacked a suitable crystal-like finish and graceful form. This he lacked because he had no knowledge of harmony and counterpoint. At first Balakirev's circle ridiculed these needless sciences, and then declared them beyond Mussorgsky. And so he went through life without them and consoled himself by regarding his ignorance as a virtue and the technique of others as routine and conservatism. But whenever he did manage to obtain a beautiful and flowing succession of notes, how happy he was. I witnessed that more than once." «В течение сезона 1866/67 года я более сблизился с Мусоргским. Я бывал у него, а жил он со своим женатым братом Филаретом близ Кашина моста. Он много мне играл отрывков из своей «Саламбо», которые меня премного восхищали. Кажется, тогда же играл он мне свою фантазию «Иванова ночь» для фортепиано с оркестром, затеянную под влиянием «Danse macabre». Впоследствии музыка этой фантазии, претерпев многие метаморфозы, послужила материалом для «Ночи на Лысой горе». Играл он также мне свои прелестные еврейские хоры: «Поражение Сенахериба» и «Иисус Навин». Музыка последнего была взята им из оперы «Саламбо». Тема этого хора была подслушана Мусоргским у евреев, живших с ним в одном дворе и справлявших праздник кущей. Играл мне Мусоргский и романсы свои, которые не имели успеха у Балакирева и Кюи. Между ними были: «Калистрат» и красивая фантазия «Ночь» на слова Пушкина. Романс «Калистрат» был предтечею того реального направления, которое позднее принял Мусоргский; романс же «Ночь» был представителем той идеальной стороны его таланта, которую впоследствии он сам втоптал в грязь, но запасом которой при случае пользовался. Запас этот был заготовлен им в «Саламбо» и еврейских хорах, когда он еще мало думал о сером мужике. Замечу, что большая часть его идеального стиля, например ариозо царя Бориса, фразы самозванца у фонтана, хор в боярской думе, смерть Бориса и т. д. — взяты им из «Саламбо». Его идеальному стилю недоставало подходящей кристаллически-прозрачной отделки и изящной формы; недоставало потому, что не было у него знания гармонии и контрапункта. Балакиревская среда осмеивала сначала эти ненужные науки, потом объявила их недоступными для Мусоргского.