В перестроечные годы неофициальное искусство, активно выбиравшееся из андеграунда на «большую сцену», было принято именовать авангардом – или еще «вторым авангардом», дабы подчеркнуть преемственность этого течения авангарду Ларионова, Малевича и Родченко. Со временем внимательные читатели газет и художественных журналов могли заметить, что такого рода терминология стала выходить из употребления. К середине 90-х она фактически исчезла. Современных художников никто больше не называл авангардистами; экспериментальные порывы к будущему вышли из моды. Не стоит утверждать, что произошло это именно под влиянием Тимура Новикова, оставившего в прошлом псевдоавангардную риторику и взявшего курс на утверждение идеалов неоакадемизма. Но совсем уж без него тут точно не обошлось. Устроители нынешней выставки, приуроченной к 55-летию Тимура Новикова, называют его «самым известным петербургским художником последней трети XX – начала XXI века». Инстинктивно хочется что-нибудь возразить против столь категоричной формулировки — но, пожалуй, и нечего. «Самый известный» не означает «самый лучший» или «самый талантливый» – в этой части Новикову можно было бы задним числом подобрать конкурентов. Но звучностью и влиятельностью он действительно превзошел всех, кто работал тогда на Неве. Его лидерские качества заставляли пересматривать свои взгляды десятки других авторов – и в пору существования группы «Новые художники», и особенно после основания Новой академии изящных искусств. Хотя понятно, что его способность указывать новые пути и увлекать за собой во многом держалась как раз на личной харизме. Вообще-то провозглашавшиеся им программы и постулаты были весьма противоречивы и вряд ли завоевали бы столько сторонников, если бы не его персональный драйв. Но в этом зачастую и состоит роль личности в искусстве. Любопытно, что, вдохновляя других на те или иные свершения, сам Тимур Новиков далеко не всегда прямо следовал собственным манифестам. В первую очередь это касается установок на возвращение к классическим канонам и отказа от «кошмаров модернизма». Ретроспективная выставка позволяет обнаружить, что идеолог данного направления отнюдь не стремился самолично изображать античных богов или отрекаться от приемов геометрической абстракции. В собственных произведениях Новиков не так радикально консервативен, как на словах. Пожалуй, даже и вовсе не консервативен. Провоцируя «шайку пигмалионов» (так поначалу называли себя адепты Новой академии) на изменение чуть ли не всех культурных кодов, предводитель не спешил демонстрировать на собственном примере, что должно из всего этого получиться. Так что не ищите на выставке непосредственных иллюстраций к поздним новиковским теориям. Предложенный визуальный ряд раскрывает, конечно, его творческую эволюцию от первоначальной живописной экспрессии к коллажно-трафаретному минимализму 90-х (текстильные хоругви или штандарты этого периода составляют наиболее существенную часть экспозиции), но вот что касается провозглашенного неоакадемизма – тут дело ограничивается машинописными документами, цеховыми журналами и еще видеофильмами вроде «Красного квадрата, или Золотого сечения». Манифесты манифестами, а рукоделие рукоделием: похоже, что логика создания собственных работ не очень совпадала у Тимура Новикова с программными заявлениями и «рекламными роликами» Новой академии. Складывается впечатление, что вся эта история с «классическими идеалами» и «антимодернизмом» была лишь этапом большой игры, затеянной Тимуром Петровичем в юности. Правила ее неоднократно менялись – и могли бы еще не раз поменяться, если бы не болезнь, слепота и преждевременная смерть инициатора этой игры. Почему-то не верится, что Новая академия и была тем апофеозом, к которому ее создатель подсознательно стремился всю предыдущую жизнь. Больше похоже на то, что ему чрезвычайно нравилось порождать вокруг себя всяческую «движуху», которая бы создавала «прибавленную стоимость» его собственным опусам, расширяла их смыслы и потенциалы. Когда один коллективный проект исчерпывал эту задачу, затевался следующий – с другими идеями и целями, но с той же подоплекой. Вполне постмодернистская стратегия, у которой вряд ли могло быть вершинное достижение в виде какой-то определенной идеологии или сформированной институции. Поэтому не столь уж парадоксальным представляется ощущение, возникающее на юбилейной выставке: будучи окруженным единомышленниками и последователями, Тимур Новиков руководствовался не интересами «общего дела», а весьма индивидуальными и крайне субъективными импульсами. Иначе говоря, строил собственную биографию из совокупности чужих. Те другие, в свою очередь, извлекали из этого сценария собственную пользу. Схема оказалась жизнеспособной, но в итоге получила иную, более привычную и отчасти возвышенную трактовку. Впрочем для того и возникают легенды, чтобы реальность не выглядела чересчур приземленной.
Ретроспективная выставка Тимура Новикова в Московском музее современного искусства: от манифеста к манифесту, от манеры к манере, от идеологии к идеологии.