Творческий путь этого художника лучше всех обрисовал (как обычно, емко и выразительно) выступавший на вернисаже Виктор Степанович Черномырдин. «Простой парень из простого региона, а вот достиг таких вершин», — сказал о Шмарове бывший премьер-министр, которого и самого можно смело называть выходцем из народа. Прозвучавшая формула в целом верна, только не вполне понятно, что Виктор Степанович подразумевал под «вершинами». Если судить по выставке, как раз вершины искусства «русскому Ренуару» и не дались, хотя мастерства и таланта ему было не занимать. Когда юный самородок из Воронежа оказался в числе студентов Императорской академии художеств, ему прочили блистательную карьеру. Сам Репин, преподававший в этом заведении живопись, не скупился на похвалы дарованию Шмарова, правда, похвалы получались довольно двусмысленными: «Шмаров идет вперед; в этом безграмотном глуповатом мальчике сидит великий художник. Дай-то бог, чтобы он не свихнулся как-нибудь и не остановился рано в своем развитии, что очень часто бывает с натурами малокультурными. Но какая теплота, цельность, мягкость, пластичность в его этюдах! Сколько впечатления и грандиозности в его эскизах!» Не менее проницательной оказалась Анна Остроумова-Лебедева, однокурсница и хорошая приятельница Шмарова, написавшая как-то в письме, что он «очень легко впадает в манерность». Именно манерность, пусть даже виртуозная, стала чем-то вроде лейтмотива на нынешней ретроспективной выставке. Почти все эти работы (их около девяти десятков) созданы во Франции, куда Павел Шмаров уехал из России в 1924 году. На родине осталось многое из того, что было сделано прежде: большей частью произведения его доэмигрантского периода обретаются в наших региональных музеях. Довольно долго они хранились в запасниках (творческое наследие «уезжантов» популяризировать было не принято). Сегодня с этим вопросом обстоит иначе, но в безусловные хиты даже «местного значения» работы Шмарова так и не превратились. То ли по инерции недооценивают, то ли опусы этого автора действительно не дотягивают до шедевральности... Знакомство с его парижским периодом наводит на мысль, что второе вернее. Хотя коллекционер Жоэль Гарсиа, которому принадлежит все, что показано в экспозиции, наверняка так не думает. Он уже лет сорок выискивает и скупает холсты и рисунки своего любимого художника, превратившись со временем в форменного фаната. Творчество Павла Шмарова он пропагандирует без устали — сначала у себя во Франции, теперь вот и в России. Из Москвы выставку планируется отвезти в родной для Шмарова Воронеж, где экспозицию дополнят произведения из местного музея. Все верно, конечно, так и надо действовать. Энтузиазм в сфере искусства всегда похвален. Тем более что в случае с Павлом Шмаровым речь действительно идет о художнике одаренном, позабытом у нас не без помощи советской цензуры. Но перевернет ли показ на родине его наследия устоявшиеся представления об иерархии? Более чем сомнительно. Если и выказывал он на заре своей карьеры признаки гениальности, то дальше признаков дело не пошло. Даже странно теперь узнавать о том, что в свое время Павел Шмаров обошел при выпуске из академии художеств своего сокурсника Филиппа Малявина и вместо него отправился в пенсионерскую поездку по Европе. Эхо былого соперничества звучало еще долго: на выставке можно встретить идиллические композиции с крестьянскими бабами, написанные Шмаровым уже в эмиграции. Здесь прочитывается что-то вроде мысленной полемики с Малявиным , но до малявинской «крестьянской феерии» этим опусам далеко. Не получилось переплюнуть и другого однокашника, Константина Сомова. Хотя сомовские мотивы возникают там и тут (особенно в пейзажах), выходило гораздо менее убедительно. Справедливости ради стоит признать, впрочем, что во Франции и самому мирискуснику Сомову работалось не слишком-то вдохновенно — его эмигрантские работы выглядят едва ли на пародией на более раннее творчество. Пускай даже за них сегодня российские нувориши платят миллионы, лучше они от этого не становятся... Может, все упиралось в чуждую среду и неодолимую тоску по родине, мешавшую полноценному самовыражению? Нельзя этого исключать. О том же Павле Шмарове известно, к примеру, что он не раз выражал сожаление по поводу своего отъезда из России. И даже в 1946 году, незадолго до смерти, представил на эмигрантской выставке портрет Сталина в мундире генералиссимуса, выражая тем самым восхищение перед победой своего народа над Германией. Только вряд ли в СССР художнику жилось бы вольготнее, чем в Париже. Да, здесь он испытывал существенную материальную нужду (иногда даже вынужден был за аренду квартиры расплачиваться собственными картинами). Быстро забылась его былая слава придворного портретиста, а ведь до революции заказчиками у Шмарова были и члены императорской фамилии, и министры, и аристократы. Теперь же он все чаще переключался на жанр обнаженной натуры (в экспозиции встречаются многочисленные вариации на тему купальщиц), на изысканные натюрморты и буколические пейзажи. Производил то, о чем мечталось среднему буржуа. И все-таки тут имелась относительная свобода творчества. Никто бы не запретил Павлу Шмарову экспериментировать, искать новые ипостаси, пробовать неожиданные ходы — пусть даже в стол, для себя. Ничего подобного не случилось. Предсказанный Репиным «великий художник» так и не вылупился. Творческому поиску Шмаров предпочел проверенную маэстрию, соединив русскую живописную школу с элементами модного тогда стиля ар-деко. Эта живопись выглядит почти салонной — с тем лишь немаловажным отличием, что в любой работе так или иначе брезжит авторский потенциал. Увы, не реализованный в том смысле, который имел в виду Борис Пастернак : «Во всем мне хочется дойти до самой сути...» Разумеется, исторические обстоятельства были против Павла Шмарова — так ведь они всегда против кого бы то ни было, кто претендует на собственную роль в истории искусства. Конкретно этот художник (очень одаренный, повторимся, — двух мнений быть не может) мало что сумел противопоставить обстоятельствам. Его работы красивы, но и только.
Когда-то художника Павла Шмарова называли «русским Ренуаром», однако жизнь во французской эмиграции не принесла ему громкой славы. Через шестьдесят лет после смерти автора его работы парижского периода впервые демонстрируются на родине. Персональная выставка Шмарова открылась в Галерее искусств Зураба Церетели.